Одно из самых выдающихся произведений Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин» имеет довольно любопытный и захватывающий финал, и оставляет за собой один вопрос. Если дальнейшая судьба героини Татьяны очевидна, то какое будущее уготовано главному герою? Это хороший предмет для обсуждения, и не случайно, потому что автор намеренно использовал в романе прием «открытого финала».
В заключительной части Татьяна по настоянию матери выходит замуж за именитого князя, несмотря на то, что ее чувства к Евгению так и не прошли, даже после того, как он хладнокровно отверг ее чистую девичью любовь. В семейной жизни девушка обретает душевный покой и уверенность в себе. Через несколько лет по воле случая происходит их встреча на балу в Петербурге, где Татьяна поражает Онегина своей холодностью и недоступностью. Из юной влюбленной провинциалки она превратилась в гордую и величавую светскую даму, и он едва узнает ее.
На последующих вечерах она почти не замечает его и ничто не выдает в ней волненья. Он томится и мучается от ее безразличия и понимает, что любит ее. Бывший молодой повеса осознает бессмысленность беспечно прожитых лет, и что он мог бы быть счастлив с Таней, но уже поздно. В отчаянии он пишет ей страстные письма с признаниями, но не получает ответа. Не в силах больше терпеть он идет в дом Татьяны и застает ее в слезах за чтением его писем. Он бросается ей в ноги и умоляет быть с ним, но Татьяна отвергает его, хоть и без злобы. Она страдает не меньше Евгения, ведь все еще любит его, но достоинство и верность мужу для нее превыше всего. Она уходит с чувством горечи от невозможности все изменить, покидая его, пораженного и опустошенного, утратившего последнюю надежду.
Роман заставляет задуматься об ответственности людей за свои поступки, о том, какие последствия могут принести, казалось бы, невинные ошибки молодости. Автор показывает, что жизнь непредсказуема и иронична, когда меняет героев местами. Татьяна остается жить, как прежде, без любви к супругу, но не уронив честь, но что будет с несчастным Евгением, который утратил смысл жизни-писатель не говорит. Возможно, потому что это неважно, ведь какая разница что произойдет, если в нравственном отношении для него все кончено?
Вариант 2
В любовном произведении «Евгений Онегин» понятное завершение. Татьяна не хочет любовных связей с Онегиным. Он оказывается в безысходности. Читателям становится понятно, какая получится судьба героини, однако невозможно предугадать, что случится впоследствии с Евгением. Есть различные предположения, почему получилась такая версия финала.
С одной стороны, в рецензиях появлялись суждения о том, что оценки критиков не позволили писателю закончить описание основного действующего лица романа. Пушкин, как все знают, создал 9 и 10 главы произведения, в них рассказывалось о поездке Онегина и о том, что он решил войти в круг декабристов. В данных текстах объяснялись чрезвычайно свободомыслящие задатки, которые цензура была не в состоянии опустить. С другой стороны, почти все критики едины в оценках, что писатель специально не захотел продлевать историю об Онегине. На то, скорее всего, существуют различные мотивы. Может быть, ясной концовкой писатель хотел сказать, что для Онегина теперь все решено. Любовные чувства к главной героине стали для него единственным шансом родиться заново и жить в полную силу, а отрешение Татьяны указывает на душевную смерть Евгения, в связи с этим без разницы, какие именно истории будут с ним потом, поскольку они в любом случае ничего не исправят.
Скорее всего, отрешение Татьяны - это ещё не финал жизни Онегина, а первые шаги её следующей стадии. Пушкин являлся последователем концепции изменчивости жизненного пути. К примеру, при окончании главы, он сообщал, что образ жизни Ленского мог бы получиться другим, но тогда, такое же правило можно было применить и к Онегину. Он может на самом деле стать частью окружения декабристов, поскольку он терпеть не мог ничтожный и бесполезный образ жизни. Он мог бы выйти против социальных взглядов, когда осуществил преобразования в собственном селе. Подобный курс реален, но не является обязательным, поскольку Онегин все-таки весьма самолюбивая личность, чтобы защищать социальные преобразования. Главный персонаж имеет возможность, к примеру, перебраться на Кавказ, как делали почти все его ровесники, разуверившиеся в действительности. Может произойти и то, что Онегин снова уйдет в себя и проведет остаток жизни, по образу и подобию его дядюшки, который «в окно смотрел и мух давил». Могут быть и другие истории, потому что образ действующего лица наделен разными способностями.
В итоге, открытое окончание показывает людям, читателю, возможность для независимого творческого процесса: любой из нас персонально вообразит и домыслит, что же случилось с Евгением Онегиным, как это смогли сделать первые читатели романа.
Несколько интересных сочинений
- Сочинение по произведению Вий Гоголя
Будучи, пожалуй, самым знаменитым мистическим произведением великолепного писателя Николая Гоголя, оно было создано по вдохновению автора по одному из преданий народного характера.
- История создания рассказа Один день Ивана Денисовича Солженицина
Первым напечатанным произведением Александра Солженицына был рассказ «Один день Ивана Денисовича». Напечатан он был в 11-м номере журнала «Новый мир» в 1962 году более чем 100 тысячным тиражом
- Главные герои произведения Медный всадник
«Медный всадник» - поэма А.С.Пушкина. Главным героем произведения является небогатый чиновник Евгений. Евгений влюблен в Парашу, девушку, живущую на другой стороне Невы
- Характеристика Тибальта в Ромео и Джульетте Шекспира сочинение
Тибальт является одним из второстепенных персонажей всемирно известной классической пьесы Уильяма Шекспира, трагедии под названием «Ромео и Джульетта».
Однажды мы отправились с родителями и с моим братом за грибами. Погода была великолепной, светило солнышко, пели птички, и трава была сочной и зеленой. У меня было отличное настроение и мне хотелось бегать по лесу и собрать больше всех грибов.
Этот своеобразный конец «без конца», еще более нетрадиционный, для жанра романа, чем была нетрадиционна для драматического произведения концовка «Бориса Годунова», немало смущал не только критик ков, но даже и ближайших литературных друзей Пушкина. Поскольку «роман в стихах» не был доведен до привычных, так сказать, «естественных» фабульных границ-герой «жив и не женат», - многие друзья поэта убеждали его продолжить, свое произведение (см. относящиеся к 1835 году наброски стихотворных ответов Пушкина на эти предложения). Правда, сейчас мы знаем, что Пушкин и сам начал было, по-видимому, сразу же после того, как окончил свой роман, той же болдинской осенью 1830 года, продолжать его: стал набрасывать знаменитую «десятую главу»; но вынужден был сжечь написанное ввиду его резкой политической неблагонадежности. Однако мы не знаем ни того, наг сколько твердо было в Пушкине его намерение продолжить роман, ни как далеко продвинул он осуществление этого намерения. Однако самым ярким примером этого рода является финал «Евгения Онегина»:
* Она ушла. Стоит Евгений,
* Как будто громом поражен.
* В какую бурю ощущений
* Теперь он сердцем погружен!
* Но шпор внезапный звон раздался,
* И муж Татьяны показался,
* И здесь героя моего,
* В минуту, злую для него,
* Читатель, мы теперь оставим,
* Надолго… навсегда….
Что же касается незавершенности в романс судьбы главного его героя,- то, как мы могли только что убедиться, это вполне в духе многих и многих пушкинских финалов; Вместе- с тем. именно’ эта незавершенность дала поэту возможность наложить последний и исключительный по своей идейно-художественной весомости и выразительности штрих на тот образ-тип «лишнего человека», который был впервые явлением в лице Онегина. Это превосходно понял’ Белинский, который’ и в этом отношении сумел: подойти к пушкинскому роману отнюдь не с традиционных позиций:«Что же это такое? Где же роман? Какая его мысль?’ И что за роман без конца?» спрашивал критик и тут же отвечал: «Мы думаем, что есть романы, которых мысль в том и заключается, что в них нет конца, потому что в самой действительности бывают события без развязки, существования без цели, существа неопределенные, никому не понятные, даже самим себе…» И дальше: «Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мертвую, холодную апатию? - Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтобы не захотеть больше ничего знать…»
О том, что роман Пушкина в его настоящем виде представляет собой вполне целостное и художественно законченное произведение, нагляднее всего свидетельствует его композиционная структура. Подобно тому как большинство современников Пушкина не почувствовало замечательной композиционной организованности «Бориса Годунова», многие из них
И в «Евгении Онегине»- были склонны видеть не целостный художественный организм - «не органическое существо, которого части необходимы одна для другой» (отзыв критика «Московского телеграфа» о седьмой главе «Евгения Онегина»), а почти случайную смесь, механический конгломерат разрозненных картинок из жизни дворянского общества и лирических рассуждений и раздумий поэта. В’ связи с этим один из критиков даже прямо замечал, что стихотворный роман Пушкина может и продолжаться до бесконечности, и закончиться на любой главе.
На самом деле мы видели, что уже к началу работы Пушкина над «Евгением Онегиным» в его творческом сознании сложился «пространный» «план целого произведения». И мы можем с уверенностью сказать, что в течение всего очень длительного периода работы Пушкина над романом план этот, меняясь - и порой меняясь весьма существенно - в деталях его разработки, в основных своих очертаниях оставался неизменным.
В роман Пушкина, посвященный изображению жизни русского общества в ее развитии, из самой этой развивающейся жизни приливал весьма обильный и разнообразный-«пестрый» - материал, который заранее далеко не во всем мог быть предусмотрен автором. Но никогда поэт не отдавался пассивно наплыву жизненных впечатлений, не плыл по течению привносимого нового материала, а, как зрелый мастер, свободно владел и распоряжался им, охватывал его своей «творческой мыслью», подчинял его как своему основному художественному замыслу, так и той «форме плана» - продуманному композиционному чертежу, - в котором этот замысел, опять-таки с самого начала работы над ним, ему предносился.
Что это было именно так, подтверждается той четкостью архитектурного рисунка, стройностью композиционных линий, соразмерностью частей, тем гармоническим соответствием начала и конца произведения, которые, как мы уже знаем, составляют черты пушкинских композиций, которые и в «Евгении Онегине», конечно, не могли возникнуть случайно и независимо от творческой воли автора, так сказать, сами собой.
Основные образы романа, при всей индивидуальной жизненности каждого из них, носят столь обобщенный, типизированный характер, что это позволяет Пушкину построить фабулу своего произведения, воссоздающего широчайшую картину пушкинской современности, на отношениях между собою всего лишь четырех лиц - двух молодых людей и двух юных девушек. Остальные, лица, входящие в роман в качестве не бытового фона, а его - в той или иной степени - участников (их тоже очень немного: мать и няня Татьяны, Зарецкий, генерал - муж Татьяны), имеют чисто эпизодическое значение.
Столь же характерен для общественно-исторической действительности, воссозданной в романе Пушкина, образ Татьяны. Финальная формула, которая определяет ее жизненный путь - быть «век верной» своему супружескому долгу, - несомненно, руководила и женами декабристов, последовавшими за своими мужьями на каторгу в Сибирь. Более всеобщий характер носит образ заурядной во всех отношениях Ольги. Включение в роман этого образа, несомненно, продиктовано не только стремлением к указанной фабульной симметрии.
Как известно, развязка пушкинского романа в стихах (вернее, основной его сюжетной канвы, заключенной в восьми главах) построена по принципу «анти-финала» ; она перечеркивает все литературные ожидания, определяемые течением сюжета в жанровых рамках романного повествования. Роман завершается внезапно, неожиданно для читателя и даже, как будто, для самого автора:
<...> И здесь героя моего
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим.
Надолго.. . навсегда. За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
По логике стандартного романного сюжета, признание героини в любви к герою должно было привести либо к их соединению, либо к драматическим поступкам, прекращающим нормальное течение их жизни (гибель, уход в монастырь, бегство за пределы «обитаемого мира» , очерченного романным пространством, и т. д.) . Но в романе Пушкина за решительным объяснением и признанием Татьяны в любви к Онегину «ничего» не следует («ничего» с точки зрения предуказанной литературной схемы) .
Финал «Онегина» создавался знаменитой Болдинской осенью 1830 года. Пушкин оказался внезапно заперт в Болдино, куда он приехал для устройства своих дел перед женитьбой, холерными карантинами. Накануне очередной решительной перемены в своей жизни, он оказался заключенным в принудительном уединении, в тревожной неизвестности о судьбе невесты, оставшейся в Москве, и друзей.
Подтекст заключительной строфы «Евгения Онегина» отсылает к картине дружеского круга как Тайной Вечери, сходной с той, которая была нарисована в послании к В. Л. Давыдову и в одном из фрагментов десятой главы. Непременным компонентом этого образа является чтение поэтом своих стихов, в качестве «сакрального» текста, утверждающего новое причастие. В десятой главе в этой роли выступают «Ноэли» («Читал свои ноэли Пушкин») ; в заключительной строфе восьмой главы эту роль получают «первые строфы» романа, которые поэт читает своим друзьям.
Этот дружеский пир, «праздник жизни» , был прерван, многие его участники (в их числе В. Л. Давыдов, сосланный в Сибирь) покинули его, не допив свой бокал. Их книга жизни («роман») осталась недочитанной, как недочитанным остался для них и роман Пушкина, начало которого создавалось на их глазах. В память об этом прерванном пире-чтении Пушкин и заканчивает теперь свой роман неожиданно, «вдруг» расставаясь со своим героем. Тем самым, роман Пушкина приобретает символическую роль «книги жизни»: его течение и внезапный обрыв символически заключили в себе судьбу «тех» , кто был свидетелем его начала. Эта поэтическая идея придает оттенок «профетического» смысла знаменитым строкам:
<...> И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще не ясно различал.
(То есть, в то время поэту еще «неясен» был смысл прорицания/пророчества, заключенный в его «книге судьбы») .
В том, что Пушкин отказался от включения своей «хроники» , задуманной в качестве Десятой главы, в состав романа, была определенная композиционная логика. Герои «хроники» незримо присутствуют в заключении «Евгения Онегина» — присутствуют в символическом образе его «прерванного» финала и в словах прощания автора с своим трудом.
«Евгений Онегин» заканчивался в переломное для Пушкина время, накануне резкой перемены в его жизни. В этот момент он бросает ретроспективный взгляд на целую эпоху своей жизни, хронологические рамки которой приблизительно очерчивались временем работы над романом. Поэт как бы последним покидает символическое застолье, расставаясь, вслед за своими собратьями по пиру-причастию, с «праздником жизни» — эпохой 1820-х годов.
(По роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)
У романа в стихах Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин» открытый финал. Как заметил прозаик двадцатого века Владимир Владимирович Набоков: «С колен поднимется Евгений — но удаляется поэт». Поэт удаляется, предоставляя читателю возможность и право самому осмыслить прочитанное. Чтобы ответить на вопрос, произошло ли духовное единение героев в финале романа, следует внимательно рассмотреть их отношения на протяжении всего произведения.
Первая встреча Евгения Онегина и Татьяны Лариной происходит тогда, когда они находятся на разных ступенях нравственного развития. Онегин имеет уже значительный жизненный опыт. Он всесторонне познал образ жизни петербургского высшего света, стал «истинным гением» в «науке страсти нежной». Не найдя применения своим способностям, «прямым Онегин Чильд-Гарольдом вдался в задумчивую лень». Он разочаровался в жизни, в окружающих, в женщинах, да и в самом себе тоже. Именно в это время он знакомится с Татьяной.
Татьяна моложе Онегина, ей не довелось получить житейского опыта. Душа ее формировалась в условиях сельского уединения, общения с природой и усиленного чтения книг:
Ей рано нравились романы.
Они ей заменяли всё.
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо.
Нет ничего удивительного в том, что юная девушка восприняла нового знакомого, находясь под впечатлением от прочитанного, и он ей представился похожим на героев любимых романов. «Пора пришла — она влюбилась».
Онегин тоже сразу отметил необычность и своеобразие юной девушки. В разговоре с Ленским Евгений удивляется тому, что тот увлечен Ольгой. «Я выбрал бы другую, когда бы был, как ты, поэт», — говорит он Ленскому. Чувства Татьяны находят выражение в письме, которое она пишет Онегину. Это письмо по откровенности и силе чувств оказалось таким ярким, что, равнодушный ко всему, «получив посланье Тани, Онегин живо тронут был». Однако он не в силах разделить ее чувство. Когда между ними происходит объяснение, Онегин держится сухо и холодно. Он лишь предостерегает Татьяну от повторения в будущем таких опрометчивых поступков:
Не всякий вас, как я, поймет.
К беде неопытность ведет.
Татьяна глубоко переживает отповедь Онегина. Ее чувства к нему не проходят даже тогда, когда Евгений, из-за пустячной, спровоцированной им же самим ссоры, убивает на дуэли Ленского и надолго исчезает из поля зрения девушки.
А тем временем ее духовное развитие продолжается. В разлуке с Онегиным она постоянно думает о нем и пытается понять суть его натуры. После посещения дома Онегина и знакомства с его библиотекой, где книги хранили «отметки быстрые ногтей», Татьяна лучше начинает представлять себе характер Онегина и задается вопросом: «Уж не пародия ли он?»
Когда спустя годы герои встречаются вновь, это происходит в петербургском высшем свете. Татьяна стала княгиней, женой видного генерала, в ее доме бывают самые знатные представители общества. Онегин поначалу не верит своим глазам:
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья…
Зеркальная композиция романа меняет местами героев. Теперь Онегин оказывается в положении пылкого влюбленно-
го, а Татьяна стала совсем не похожей на прежнюю робкую девочку:
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон…
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!..
Кто б смел искать девчонки нежной В сей величавой, в сей небрежной Законодательнице зал?..
Онегин пишет письмо Татьяне. Он раскаивается в том, что прежде отвергал ее любовь:
Свою постылую свободу Я потерять не захотел…
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан!
И так же, как ранее Татьяна писала ему: «Судьбу мою отныне я тебе вручаю», — так Онегин теперь признаётся:
Все решено: я в вашей воле И предаюсь моей судьбе.
В финале романа происходит последнее объяснение Онегина с Татьяной. В нем первая роль принадлежит ей, а не ему:
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.
Татьяна ведет разговор с позиций своего нравственного кодекса. Конечно, в ее отповеди Онегину есть и слова, в которых выражается прежняя обида, и даже едкое предположение
о том, что его внимание к ней имеет целью «соблазнительную честь» добиться победы над великосветской дамой. Но главное состоит в другом. Для Татьяны превыше всего ее супружеский долг и незапятнанная честь. Она отдает должное тому, что Онегин в тот страшный для нее час поступил благородно — и надеется встретить то же благородство с его стороны в теперешней ситуации:
Как с вашим сердцем и умом Быть чувства мелкого рабом? -
спрашивает она, а позже сама заявляет.
Почему «Евгений Онегин», о котором мы со школьных лет знаем, что это энциклопедия русской жизни и в высшей степени народное произведение, и что в нем изображено «русское общество в одном из фазисов его образования, его развития», - почему этот, казалось бы, столь социально-значимый роман не был адекватно понят именно левым крылом современной ему русской общественной мысли? Почему на разных этапах публикации романа против художественных принципов его автора выступали А. Бестужев, К. Рылеев, Н. Полевой, Н. Надеждин; почему именно во время, близкое ко времени завершения романа, молодой Белинский объявил о конце пушкинского и о начале гоголевского периода русской литературы?
Почему Белинскому понадобилось более 10 лет, чтобы вполне включить «Евгения Онегина» в свою мировоззренческую систему, тогда как, скажем, произведения Гоголя и Лермонтова воспринимались им, что называется, с листа?
Видимо, роман чем-то существенным вступал в противоречие с социально-радикальным языком своего времени - чем именно?
Очевидно, речь должна идти прежде всего о мировоззренческих принципах, проявляющихся в поэтике, в структуре «Евгения Онегина»
.
Фактический материал, связанный с постановкой этих вопросов, настолько широко известен, что объясняться здесь можно чуть ли не знаками, понятными всем и каждому. Но тем тревожнее, что некоторые привычные интерпретации этого широко известного фактического материала имеют ряд своего рода договорных умолчаний, которые, скажем, на уровне школьного литературоведения, создают зону стойких предрассудков в обществе в отношении к поэзии Пушкина вообще и в отношении к трактовке «Евгения Онегина» в частности. Это тем более тревожит теперь, когда происходит процесс народной мифологизации личности и творчества Пушкина - процесс, безусловно, благой и требующий специальных усилий литературоведов, чтобы очистить творческий облик Пушкина от предрассудков. Скажем сразу, что работа эта в последние годы активно совершалась Ю.М. Лотманом (1), С.Г. Бочаровым (2), А.Е. Тарховым (3) и другими исследователями. Той же цели служили и некоторые болдинские доклады В.А. Викторовича (4).
Не претендуя на широкий охват темы, я постараюсь в своих заметках поразмышлять над поставленными вопросами, имея в виду только один, но чрезвычайно важный структурный элемент романа - его финал.
««Онегин» обрывается, как натянутая струна, когда читатель и не помышляет, что читает последнюю строфу», - писала А.А. Ахматова (5). Действительно, это «вдруг» в предпоследней строке - односложное, с четырьмя согласными слово, где последнее «уг» похоже на звук выстрела, после которого особенно ощущается наступившая тишина, - тишина, о которой и не помышляет читатель… Но о чем именно помышляет читатель?
О чем помышлял читающий современник Пушкина, обретая роман в стихах? Каковы были читательские ожидания по отношению к финалу романа?
«Вдруг» можно закончить элегию: «Не правда ль, ты одна. Ты плачешь. Я спокоен… Но если…» - и никто поэту не попеняет, что чувства его смутны, а стихотворение как бы без конца. «Вдруг» можно закончить поэму или вовсе не заканчивать и предложить читателю «бессвязные отрывки», как сам автор определил композиционную особенность «Бахчисарайского фонтана», - блестящая, предложенная романтизмом игра в незавершенность произведения искусства, в незавершенность самой картины мира, находящегося в вечном движении, в вечном развитии…
Но роман никак нельзя закончить «вдруг», нельзя оставить незавершенным
.
Сам Пушкин хорошо знал законы жанра, знал, каков должен быть финал романа, - настолько хорошо знал, что мог свободно иронизировать по поводу того, что
…должно своего героя
Как бы то ни было женить,
По крайней мере уморить,
И лица прочие пристроя,
Отдав им дружеский поклон,
Из лабиринта вывесть вон. (III, 397)
Ирония иронией, а именно так и должна быть развязана фабульная интрига, именно так завершаются взаимоотношения персонажей, так заканчивается повествование. И вместе с тем законы жанра требуют, чтобы
…при конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок. (VI, 56)
То есть развязка интриги должна совпадать с разрешение идейного конфликта. Завершается столкновение идей. Добру ли венок, или «порок любезен и в романе, и там уж торжествует он», это другой разговор. Важно, что только с финалом роман включается в определенную систему «добро - зло». Только лишь с финалом слово, сказанное на одном языке (язык художественных образов), начинает звучать и на другом (язык этических понятий). Художественный факт становится фактом морали - только лишь с финалом.
Двойная значимость художественной речи давным-давно была очевидна. Более того, считалось, что роман просто-таки школа морали. То есть через язык этики художественный факт напрямую связывали с языком социального поведения. Роман - школа, писатель - учитель жизни… Но учить-то этому предмету можно лишь располагая непротиворечивой теорией - «теорией человеческой жизни», теорией, где «добро - зло» - понятия определенные, четкие. Иначе чему учить? Представить обществу такую «теорию» в художественной форме и было задачей романа (6).
Строго говоря, столь же четкая, хотя, может быть, не столь широкая нравственная цель предполагалась и у всякого иного литературного жанра. Литература понималась как занятие общественно значимое - значимое впрямую, а не только тем, что воспитывает чувство прекрасного, как живопись или музыка.
Предполагалось, что язык художественного произведения в той же мере подчинен единым законам логики, в какой подчинен им и язык морали. И потому перевод с языка на язык вполне возможен - что же трудного, если логика едина, едина причинно-следственная связь событий в книге и в жизни - и чем ближе к жизни (к натуре, как тогда говорили), тем лучше. И поэтому речь литературного произведения просто обязательно переводилась на язык политики, морали, на язык межличностных отношений. При этом можно было спорить даже, что именно более целесообразно - оды писать или элегии. Это ведь не спор XVIII века - это спор тех лет, когда Пушкин начинал работу над «Евгением Онегиным».
Так понимать литературу могли только люди, верившие во всемогущество разума, верившие, что жизнь строго подчинена законам логики, что этим же законам подчиняется и труд художника. Всегда можно было спросить, ради какой цели, ради какой мысли писатель брался за перо? Определенная посылка неизбежно приводила и к выводу, столь же определенному: скажем, герои романа, которые вели себя добродетельно, разумно, получали плату счастьем; страсти, пороки неизбежно вели за собой наказание, горе. Вот потому-то и важен был финал, именно в финале из лабиринта доказательств писатель выводил читателя вместе со своими героями к свету Истины, к сиянию Истины, Разума, которые для людей того времени, - скажем, для людей декабристского круга, - был синонимом Абсолютного Блага.
Разум - вот что в финале неизменно объединяло раздробленный мир романа. Без этого финального единства роман не имел смысла. Будучи свободен в выборе поведения для своих героев, толкая их иногда на самые невероятные поступки на протяжении всего сюжета, к финалу автор этой свободы лишался. Конечная идея требует развития сюжета всегда в определенном направлении, требует - как бы задним числом - определенной композиции сюжета. (К примеру, в известном романе Г. Филдинга веселое любовное приключение оборачивается к финалу «эдиповым сюжетом», угрожая весь роман превратить в иррациональную трагикомедию, и лишь в самом конце угроза раскрывается как недоразумение - и автор вполне реализует рациональную морализаторскую установку.)
То, что нам казалось столкновением характеров, превращается в столкновение этических понятий, казавшийся необъятным мир романа, - если мы оглянемся на него от последней строки «классического» финала, - становился лаконичной, удобной для восприятия нравственной формулой…
Казалось бы, понятие «формула» - это не из художественного языка, но из языка научного теоретического мышления. Но нет, есть и у искусства такая функция, много позже времен классических тонко подмеченная А.Н. Островским в его пушкинской речи 1880 года: «Первая заслуга великого поэта в том, что через него умнеет все, что может поумнеть. Кроме наслаждения, кроме формы для выражения мыслей и чувств, поэт дает и самые ф о р м у л ы мыслей и чувств (разрядка моя. - Л.Т.)». (7)
Иначе говоря, финал как категория художественной структуры, как средство перевода художественной речи на язык формул настолько значим, что на возможную развязку финала проецировался любой текст с самого начала.
Эта проекция была ориентирована в зависимости от миропонимания читателя - в начале и на протяжении движения сюжета. И в финале эти точки зрения на мир читателя и автора совпадали или происходила переориентация читателя - читатель «воспитывался», «учился жизни».
«В качестве позиции, с которой ориентируется картина мира в целом, могут выступать Истина (роман классический), Природа (просветительский роман), Народ; наконец, эта общая ориентированность может быть нулевой (это означает, что автор отказывается от оценки повествования)». (8) Прибавим сюда романтические ценности - Свободу и Любовь - и поставим под сомнение «нулевую» ориентированность, которая, скорее, должна пониматься как «минус-прием» или как ориентация в системе, недоступной тому или иному наблюдателю, - и мы получим основные принципы, с которыми подходили к роману и романтики А. Бестужев и К. Рылеев, уже в первой главе почувствовавшие несоотнесенность повествования с их нравственными и художественными установками, и более тяготевшие к французской философской и политической традиции Н.Полевой и Н. Надеждин, надевшиеся, что роман Пушкина будет написан с близких им общественно-политических позиций, для которых центральным понятием было понятие «народ».
Пушкин, конечно, прекрасно понимал, с какими читательскими ожиданиями он имеет дело, и поэтому работа над «Евгение Онегиным» была обставлена таким количеством деклараций, имевших явный полемический характер: в тексте романа, в предисловии, в частных письмах поэт упорно провозглашает совершенно иные, прямо противоположные ожидавшимся - без педагогических обязательств - отношения с читателем: «Пишу пестрые строфы романтической поэмы…»; «О печати и думать нечего; пишу спустя рукава»; «Прими собранье пестрых глав…»; «Пересмотрел все это строго: противоречий очень много, но их исправить не хочу…»; «Дальновидные критики заметят, конечно, недостаток плана…» и т.д и т.д. «Сумма идей», о необходимости которой поэт знал, здесь, кажется, и не обещается. В лучшем случае - сумма картин, пестрое собранье портретов, летучие наброски нравов. Тут к финалу из лабиринта некого выводить, да и самого лабиринта нет. Интрига с элементарно симметричным построением сюжета, хорошо разработанная еще в побасенке «Как журавль и цапля друг к другу свататься ходили». Современники недоумевали: может быть, и мораль не сложнее басенной? Что это - и впрямь блестящий треп, каким тогда казался байроновский «Беппо»?
По крайней мере, в своем последнем обращении к читателю Пушкин сам себя рекомендует именно такого рода собеседником:
Кто б ни был ты, о, мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться ныне как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
Засим расстанемся, прости! (VI, 189)
Как и предвидел Пушкин, отвечали «дальновидные критики». Они напрочь отказывали роману в какой бы то ни было «сумме идей»: «»Онегин» - есть собрание отдельных, бессвязных заметок и мыслей о том, о сем, вставленных в одну раму, из которых автор не составит ничего, имеющего свое отдельное значение» (9), - так писал один из них, еще не дождавшись даже конца романа, лишь только вышла в свет его седьмая глава. «Забавная болтовня» (10) - утверждал другой. «Светская болтовня, а Пушкин - будуарный поэт» (11), - заключал третий, прочитав уже весь роман…
Должны ли мы быть строги к этим суждениям? Вспомним, критики считали: роман - всегда «теория человеческой жизни». А уже в то время знали: теория - сила. И помнили, как теории французских материалистов (теористов - как называл их В.А. Жуковский (12() привели к революции. Ведь они хоть и не повторения французского опыта напрямую хотели, но все же хотели блага своему отечеству и, восприняв у французов как кальку понятие «народ» в его социальном значении, в его противопоставлении власти (13), всерьез вели разговор о народности литературы как о ее оппозиционности власти, аристократии. Ведь недаром один из дальновидных критиков, Н. Полевой, не удовлетворенный «Историей государства Российского», задумал «Историю русского народа». Нужды нет, что замысел оказался выше возможностей, - полемическая тенденция очевидна. Ведь и Н. Полевой, и Н. Надеждин, видимо, всерьез считали, что именно роману, как никакому другом жанру, дано эстетизировать великие идеи, и что Пушкину, как никакому другому поэту, дано написать великий роман - роман, где Разум объединит разрозненные картины жизни. Они чувствовали ту тенденцию, которую позже так хорошо выразил А.Н. Островский, сказав, что «поэт дает самые формулы мыслей и чувств». Они ждали формул. А формул не было, - было «собранье пестрых глав». Они видели, что Пушкин не с ними. Себя они считали выразителями интересов народа. Им казалось, что Пушкин не с народом.
Заметим, что разговор шел одновременно и о строгости жанра, и об общественной значимости литературного произведения. Считалось, что оба понятия неразрывно связаны, и поэтому, когда через несколько лет В.Г. Белинский, мыслитель, социально озабоченный куда более «дальновидных критиков», задался целью ввести роман Пушкина не то что в сферу общественной морали, а прямо-таки в сферу политического сознания эпохи, он начал именно с разговора о жанре.
Трудность заключалась в том, что роман Пушкина действительно не подходил под устоявшиеся каноны жанра. И тогда Белинский начал с перелицовки самих канонов. Если прежде слово «роман» требовало рифмы «обольстительный обман» и аббат Юэ в своем трактате «О возникновении романа» предупреждал, что роман - это обязательно вымышленная история, и подчеркнуто противопоставлял его историям подлинным (14), то Белинский определял роман иначе: «Роман и повесть… изображают жизнь во всей ее прозаической действительности, независимо от того, стихами или прозой они пишутся. И поэтому «Евгений Онегин» есть роман в стихах, но не поэма…» (15)
Тут загадка: что такое жизнь во всей ее прозаической действительности? Как мы ее узнаем, по какому признаку?
Как отличим от жизни вымышленной? Ведь, скажем, бытовая деталь или обыденная, сниженная лексика - это лишь средство создания художественного образа, а не принцип, это средства были известны и литературе классицизма времен аббата Юэ, а позже была ли жизнь во всей прозаической действительности, скажем, в романах Гете и Руссо? У Стерна? У Филдинга? Или вовсе там этого не было? То ли понятие «действительность» имеет в виду Пушкин, когда говорит о верности драмы исторической действительности? Так ли понимает слово «роман», когда говорит, что «под словом р о м а н (разрядка А.С. Пушкина. - Л.Т.) разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании» (XI, 92).
Как же связать нам эти понятия: роман - с одной стороны, и жизнь во всей прозаической действительности - с другой? По какой логике?
В.Г. Белинский дает нам эту путеводную логику, этот системообразующий принцип, вот он: «Зло скрывается не в человеке, а в обществе» (16), - это сказано в связи с «Евгением Онегиным», и этим сказано все. Человек - жертва социальной несправедливости, и если вместе с бытовой деталью и обыденным языком вы находите этот принцип в романе, значит, тут и есть жизнь во всей ее прозаической действительности. (Впрочем, можно и без особого бытовизма - как в «Герое нашего времени».) И лица действительные, то есть такие характеры, которые созданы действительностью, а не идеализирующим воображением поэта. И следовательно, их можно изучать как социальную реальность, а не как реальность художественного текста.
«Евгений Онегин», по мнению В.Г. Белинского, роман о том, как общество влияет на человека. И этот процесс здесь, в романе, тоже можно изучать.
Роман не школа, где учитель и ученики сидят в одном классе друг против друга. Теперь роман - исследование действительности, социальная, если не социологическая лаборатория. Автор изучает общество, изучает, как исследователь, склонившийся над микроскопом, изучает каплю болотной воды. (17)
Итак, роман больше не школа морали. В конце последней части художественные образы не складываются в систему этических понятий. Более того, в современном обществе такая система просто и невозможна: сам язык, на котором современники говорят о морали, - язык зла. Кого же тут и чему учить? Надо отвергнуть язык, надо отвергнуть само общество. Вся сумма идей - в отрицании суммы каких бы то ни было положительных идей. Весь смысл финала - в полной невозможности какого бы то ни было финала.
Разум, бывший для классического мышления силой внешней, объективной, теперь утрачен в общественной жизни (да и был ли он там когда-нибудь?). В должной степени не обладает им и поэт. Белинский, как и многие другие современники, был уверен, что Пушкин как поэт велик там, где он просто воплощает в живые прекрасные явления свои созерцания, но не так, где хочет быть мыслителем и решать вопросы. Разум теперь нечто иное - синоним теоретизирующего мышления, не извлекающего «из жизни» свои «формулы», но привносящего их в «жизнь», в художественное произведение извне, из иной, может быть, исторической реальности, - скажем, из французской философской традиции XVIII века, и в «анализе» ищущего подтверждения им. К слову заметим, что именно та философская традиция, о которой сам Пушкин говорил, что «ничто не может быть противуположнее поэзии» (XI, 271).
По Белинскому, «Евгений Онегин» - роман, но роман нового типа, роман без конца. Здесь не наказан порок и никому нет урока. По Белинскому, здесь нет финальной победы одной идеи над другой, - победы, которая, конечно же, обусловлена авторской позицией, авторским выбором. И нет всего этого потому, что у автора нет выбора: «Что же это такое? Где же роман? Какая его мысль? И что за роман без конца?.. Что сталось с Онегиным потом??? Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, роман без конца?» (18).
Вообще, столь политизированное отношение к художественному факту исторически обусловлено. В России есть только один общественный институт для выражения широкого общественного мнения - литература. И писатель не может не ощущать этой ответственности. И в этом, несомненно, правы были в своем отношении к Пушкину и Полевой, и Надеждин, и Белинский. Но они не могли разглядеть, что роман Пушкина действительно глубоко социально ориентирован. И Белинский, написав блестящий филологический очерк о русской женщине, на том же лексическом материале, что использован Пушкиным для создания характера Татьяны, просто прошел мимо христианских социально-нравственных идей, которые были так дороги Пушкину.
Более того, он прошел мимо одной из возможных версий истолкования финала романа: мимо версии, что роман вполне закономерно и последовательно завершен сценой объяснения Онегина и Татьяны - и в этом финале в полном соответствии с канонами романа примиряются все сюжетные противоречия, и нравственный принцип этого примирения есть любовь и самопожертвование. Версия эта была раскрыта Ф.М. Достоевским: «Татьяна… уже одним благородным инстинктом своим почувствовала, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы…» (19).
Достоевский впервые наиболее близко к подлиннику перевел художественный язык «Евгения Онегина» на язык публицистики и впервые восстановил право Разума - на этот раз Народной, Нравственной Мудрости - примирить противоречия: «…смирись, гордый человек… Не вне тебя правда, а в тебе самом. Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен, как никогда…» (20).
И тут можно было бы поставить точку, если бы анализ Достоевского кончался приведенными выше словами, но кончается он словом «тайна».
Что именно - тайна?
Не то ли именно, что смысл, извлеченный Достоевским из «Евгения Онегина», еще не самого высокого уровня смысл? Нравственный пафос, кажется, ясен, но «…поэзия выше нравственности…» (XII, 229).
Как так? Не эту ли тайну Пушкина, таинство Пушкина и завещал нам разгадывать Достоевский:
«…поэзия выше нравственности…».
Если это так, то тайна финала «Евгения Онегина» все еще остается неразгаданной.
Примечания
1 См.: Лотман Ю.М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин». Тарту, 1975.
2 См.: Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина. М., 1974.
3 См.: Пушкин А.С. Евгений Онегин. Роман в стихах. Вступ. ст. и коммент. А.Тархова. М., 1980.
4 См.: Викторович В.А. Две интерпретации «Евгения Онегина» в русской критике XIX века //Болдинские чтения. Горький, 1982. С. 81. Он же. К проблеме художественно-философского единства «Евгения Онегина» // Болдинские чтения. Горький, 1986. С. 15.
5 Ахматова А.А. О Пушкине. Л., 1977. С. 191.
6 К примеру, буквально как «теорию человеческой жизни» понимал общественную функцию романа автор рецензии на 4 и 5 главы «Евгения Онегина», опубликованной в номере 7 «Сына Отечества» за 1827 год, страница 244.
7 Островский А.Н. Полное собрание сочинений. М., 1978. Т. 10. С. 111.
8 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 324.
9 Московский телеграф. 1830. Ч. 32. № 6. С. 241.
10 Вестник Европы. 1830. № 7. С. 183.
11 Галатея. 1839. Ч. IV. № 29. С. 192.
12 См.: Письма В.А. Жуковского И.А. Тургеневу // Русский архив. 1885. С. 275.
13 В XVIII веке в русском общественном сознании такое значение понятия «народ» лишь намечается в лексеме «простой народ» (см. статью «Народъ» в Словаре Академии Российской. СПб., 1792. Ч. 3). Вполне же оно утвердилось лишь в текстах А.Н. Радищева (см. Лотман Ю.М. Руссо и русская культура XVIII - начала XIX века // Руссо Ж.Ж. Трактаты. М., 1969. С. 565-567).
14 Юэ П.-Д. Трактат о возникновении романа // Литературные манифесты западноевропейских классицистов. М., 1980. С. 412.
15 Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. М., 1955. Т. 7. С. 401.
16 Там же. С. 466.
17 Примерно тогда же, когда В.Г Белинский работал над статьями об «Онегине», А.И. Герцен писал: «Употребление микроскопа надобно ввести в нравственный мир, надобно рассмотреть нить за нитью паутины ежедневных отношений, которая опутывает самые сильные характеры, самые огненные энергии…» И далее там же: «…всякий прошедший факт надобно не хвалить, не порицать, а разбирать, как математическую задачу, т.е. стараться понять, - этого никак не растолкуешь» (Герцен А.И. Полное собрание сочинений. М., 1954. Т. 2. С. 77-78). Белинский заметил эти герценовские мысли: «…Род заметок и афористических размышлений, исполненных ума и оригинальности во взгляде и изложении» - так назвал он их в рецензии на «Петербургский сборник», где они были напечатаны (Белинский В.Г. Там же. Т. 9. С. 577).
18 Белинский В.Г. Там же. Т. 7. С. 469.
19 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Л., 1984. Т. 26. С. 140.