Сочинение
Повесть Булгакова «Собачье сердце», имеющая подзаголовок «Чудовищная история», не публиковалась при жизни писателя. Впервые она была напечатана в 1968г. («Студент». Лондон. NN 9, 10; «Грани». Франкфурт. N 69). В СССР она была издана в журнале «Знамя» (N 6) лишь в 1987 г. На рукописи стоит авторская дата: январь-март 1925 года. Предназначалась повесть для журнала «Недра», где ранее были опубликованы «Дьяволиада» и «Роковые яйца».
Фабула «Собачьего сердца», как и повести «Роковые яйца», восходит к произведению великого английского писателя-фантаста Герберта Уэллса (1866-1946) - к роману «Остров доктора Моро». В книге рассказывается о том, как профессор-маньяк в своей лаборатории на необитаемом острове занимается созданием необычных «гибридов», превращая людей в животных хирургическим путем.
Название «Собачье сердце» взято из трактирного куплета, помещенного в книге А. В. Лайферта «Балаганы» (1922):
На второе пирог -
Начинка из лягушачьих ног,
С луком, с перцем
Да с собачьим сердцем.
Название может быть соотнесено с прошлой жизнью Клима Чугункина, зарабатывавшего на жизнь игрой на балалайке в трактирах.
7 марта 1925 года автор впервые читал первую часть повести на литературном собрании «Никитинских субботников», а 21 марта - вторую часть. На собрании присутствовал М. Я. Шнейдер, который позже так писал о своих впечатлениях: «Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к происшедшему» (к Октябрьскому перевороту 1917 года). Присутствующий там же агент ОГПУ докладывал своему начальству несколько иначе: «Такие вещи, прочитанные в самом блестящем литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях Всероссийского Союза Поэтов. Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах и отрицает все его достижения. Вторая и последняя часть повести Булгакова «Собачье сердце» вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Если и подобно грубо замаскированные (ибо все это «очеловечевание» - только подчеркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от книжного голода, а еще больше от бесплодных поисков оригинального, хлесткого сюжета, остается только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас».
Безусловно, подобные высказывания «компетентных» сотрудников не могли пройти бесследно, и повесть была запрещена.
Однако люди, искушенные в литературе, приняли повесть и хвалили ее. Викентий Вересаев в апреле 1925 года писал поэту Максимилиану Волошину: «Очень было мне приятно прочесть Ваш отзыв о М. Булгакове юмористические его вещи - перлы, обещающие из него художника первого ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезали чудесную вещь «Собачье сердце», и он совсем падает духом». 7 мая 1926 года в рамках санкционированной ЦК кампании по борьбе со «сменовеховством» на квартире у Булгакова был произведен обыск и конфискована рукопись дневника писателя и два экземпляра машинописи «Собачьего сердца». Лишь спустя три с лишним года конфискованное при обыске было возвращено автору благодаря содействию Максима Горького.
«Собачье сердце» предполагалось инсценировать во МХАТе. 2 марта 1926 года Булгаков заключил с театром договор, который в связи с цензурным запретом на произведение был расторгнут 19 апреля 1927 года.
В «Собачьем сердце» есть характерные приметы времени с декабря 1924 года по март 1925-го. В эпилоге повести упоминается мартовский туман, от которого страдал головными болями вновь обретший свою собачью ипостась Шарик. Программа московских цирков, которую столь тщательно изучает Преображенский, проверяя нет ли там номеров с участием котов («У Соломоновского... четыре каких-то...Юссемс и человек мертвой точки... У Никитина... слоны и предел человеческой ловкости»), точно соответствует программам начала 1925 года. Именно тогда состоялись гастроли воздушных гимнастов «Четыре Юссемс» и эквилибриста Этона, номер которого назывался «Человек на мертвой точке».
Повесть начинается с изображения Москвы, увиденной глазами Шарика, бродячего пса, никому не нужного, «знающего» жизнь далеко не с лучшей ее стороны. Картина города реалистична, даже натуралистична: шикарные рестораны, где «дежурное блюдо - грибы, соус пикан», и столовая «нормального питания служащих Центрального Совета Народного Хозяйства», в которой варят щи из «вонючей солонины». Здесь живут «товарищи», «господа», «пролетарии».
Все показывает неприглядную изнанку: кругом разруха, исказились в страшной гримасе улицы, дома, люди. Дома, словно люди, живут своей самостоятельной жизнью (калабуховский дом). Немалое значение в завязке повести имеет зловещий пейзаж: «Вьюга в подворотне ревет мне отходную», «ведьма сухая метель загремела воротами» , «вьюга захлопала из ружья над головой».
Один из главных героев повести - профессор Преображенский - всемирно известный ученый, врач, умница, абсолютно уверенный в том, что «разруха не в клозетах, а в головах», размышляет о происходящем так: ведь стоял же калабуховский дом до революции, и никто не воровал калош, и лежали ковры в парадном, и лестница была чистой, в цветах, но пришли другие люди и «в апреле семнадцатого года в один прекрасный день, пропали все калоши 3 палки, пальто и самовар у швейцара», и вот тут-то началась разруха.
Идея преобразования мира стара и благородна, ее поддерживали и развивали лучшие умы в истории, но это идея преобразования, а не разрушения. С первых же страниц повести читатель погружается в атмосферу разрушения, опустошения, в мир, где все строится по закону: «Кто был ничем, тот станет всем». Эти «никто» живут в калабуховском доме, именно благодаря им наступает «разруха». Они не занимаются делом, они - поют. В этом мире перестают действовать общечеловеческие нормы и законы поведения.
Фамилия Преображенский не случайна. Филипп Филиппович не просто врач, он «маг», «волшебник», «чародей», преобразователь, который пытается найти способ «улучшения человеческой породы». Но его эксперимент приводит к неожиданным результатам. Несчастный пес Шарик становится гражданином Шариковым. Начинается процесс воздействия словом, которое несет Швондер. По его мнению, Шариков «пролетарий», «труженик», чего никак не может понять профессор. «Да почему же вы труженик?» - изумляется он. А логика «пролетариев» такова: «Да уж известно - не нэпман». Шарикову невдомек, что все, что имеет профессор Преображенский, нажито собственным трудом, его не смущает, что он живет и кормится за счет профессора: ведь зачем работать, если можно отнять. Как известно, ленинский лозунг «Грабь награбленное!», в том числе и нажитое интеллектуальным трудом, был одним из самых популярных в дни революции. Благородная идея «равенства и братства» переродилась в примитивную уравниловку и откровенный грабеж. И Шариков и Швондер - люди искусственно выведенные, только разными путями. Операция по пересадке гипофиза в течение недели «очеловечила» собаку, «операция» по «очеловечиванию» Швондера длилась дольше, но результат в сущности один. Эти «люди» имеют лишь внешние человеческие признаки, недостаточные для того, чтобы определение «человек» было к ним приложимо. Миллионам швондеров внушили: чтобы стать «новым человеком», хозяином жизни, не нужно много трудиться и прилагать какие-либо особенные усилия, достаточно того, что ты «пролетарий» - а значит, имеешь право быть «хозяином жизни». Убеждение Шарикова в своем классовом превосходстве вызывает взрыв негодования у Преображенского и Борменталя: «Вы стоите на самой низшей ступени развития вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как все поделить...»
С появлением Шарикова в квартире профессора начинается разруха, она принимает катастрофические размеры, и вместо того, чтобы заниматься делом, оперировать, Преображенский вынужден принимать Швондера, выслушивать угрозы, обороняться, писать бесчисленные бумаги, чтобы узаконить существование Полиграфа Полиграфовича. Нарушена жизнь всего дома, «народ целый день ломится», чтобы посмотреть «говорящую собачку». У людей нет другого дела, но ведь без своего дела нет и жизни. Эта мысль автора очень важна. Революционеры-большевики только тем и занимаются, что делают не свое дело: руководят, не умея руководить, разрушают то, что не ими создано, все переделывают, перестраивают. Эксперимент большевиков по созданию «нового» - центральная проблема повести. Профессор Преображенский не любит большевиков, но и он своими, хирургическими методами, хочет «улучшить человеческую породу». И вот вывод, сделанный профессором: Шариков - насилие над природой! «Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может спокойно его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого! Мое открытие, черти б его съели, стоит ровно один ломаный грош... Теоретически это интересно. Ну а практически что? Кто теперь перед вами? - Преображенский указал в сторону смотровой, где почивал Шариков».Что же могло выйти из Клима Чугункина, пьяницы с тремя судимостями, умершего в пивной от удара ножом в сердце? Ответ прост - Клим Чугункин. Страшно другое: «продвинутым» пролетарием, для которого уготован государственный пост, становится «помесь» преступника и собаки. А ведь Шариков далеко бы пошел, потому что такие, как он, удобны. Шариковы готовы подчиняться и подчинять. А власть пролетариата - основа пролетарской идеологии. Нельзя в одночасье изменить то, что складывалось веками. Крах подобных экспериментов неизбежен, потому что невозможно «очеловечить» то, что перестало быть человеком, потеряв духовную и моральную основу, на которой строятся отношения между обществом и личностью. Вот почему эксперимент с очеловечением собаки провалился так же, как и трагический коммунистический «эксперимент». Время показало, насколько прав был в своих прозрениях М. Булгаков.
Другие сочинения по этому произведению
«Разумное и нравственное всегда совпада-ют». Л. Н. Толстой. (По одному из произведений русской литературы — М, А Булгаков «Собачье сердце») «Великий эксперимент» в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» «Шариковщина» как социальное и моральное явление (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») «Я не хочу, и не могу поверить, что зло является естественным состоянием человека» (Ф. М. Достоевский) (на примере повести М. Булгакова «Собачье сердце») Автор и его герои в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Булгаков -«политически вредный автор» (рецензия) Булгаков и его роман "Собачье сердце" В чем вина профессора Преображенского? (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Взгляд М. А. Булгакова на революцию (по повести «Собачье сердце») Визит Швондера к профессору Преображенскому (анализ эпизода из 6 главы повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Комическое и трагическое в произведениях М. А. Булгакова (на примере повести «Собачье сердце») М. А. Булгаков «Собачье сердце» Монолог Преображенского как один из элементов его портретной характеристики (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Нравственная проблематика повести М. А. Булгакова «Собачье сердце». Нравственная проблематика повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» Нравственная проблематика произведений 20 века (по 1−2 произведениям русской и родной литературы) Образ антигероя и средства его создания в одном из произведений русской литературы XX века Образ антигероя и средства его создания в одном из произведений русской литературы XX века. (М.А.Булгаков. «Собачье сердце».) Образ Москвы в романе М. А. Булгакова «Собачье сердце» Образ профессора Преображенского (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Образ русского интеллигента (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Образ Шарикова в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Особенности развития конфликта в одном из произведений русской литературы XX века. (М.А.Булгаков. «Собачье сердце».) Почему ошибся профессор Преображенский (повесть М.А. Булгакова «Собачье сердце») Почему сатирическая повесть Булгакова «Собачье сердце» не была опубликована сразу после написания Почему эксперимент профессора преображенского можно назвать неудачным? (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Приемы комического и их роль в одном из произведений русской литературы XX века. (М.А.Булгаков. «Собачье сердце».) Проблематика и художественное своеобразие повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Профессор Преображенский и Швондер (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Рассуждения над страницами повести «Собачье сердце» Реальное и ирреальное в произведениях М.А. Булгакова «Собачье сердце» и «Мастер и Маргарита» Рецензия на повесть М. А. Булгакова «Собачье сердце». Роковые эксперименты (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Роль сатиры в повести М. Булгакова «Собачье сердце» Роль фантастики в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» САТИРА(По повести «Собачье сердце») Своеобразие сатиры Михаила Булгакова («Собачье сердце») Смысл двух превращений Шарика в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Смысл двух превращений Шарика в повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» Смысл названия повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Смысл превращений Шарика (по повести М. Булгакова «Собачье сердце»). Советская власть в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце». Тема революции, гражданской войны и судьба русской интеллегенции в русской литературе (Пастернак, Булгаков) Фантастическое и реальное в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Черты революционной эпохи в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» Черты революционной эпохи в повести М. Булгакова «Собачье сердце» Шариков и Шарик (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Шариков и шариковщина (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Шариков и шариковщина (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Шариков и шариковщина (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»). Шариковщина - явление социальное «Разруха не в клозетах, а в головах», - Главная мысль повести М. Булгакова «Собачье сердце» Анализ повести М. А. Булгакова " Собачье сердце " Образ профессора Преображенского Актуальность повести М. Булгакова «Собачье сердце» Постановка нравственных проблем в повести М.Булгакова «Собачье сердце» Смысл названия повести «Собачье сердце» Роковые эксперименты Сотворение нового человека из старого «человеческого материала» (по повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») Плохо то что люди не думают о социальной справедливости (по повести «Собачье сердце») Конфликт в повести «Собачье сердце» Собачье сердце, Образ Шарикова в повести М. Булгакова «Собачье сердце» Результаты швондеровского воспитания Шарикова (Анализ эпизода «Из дневника доктора Борменталя» по новости М.А. Булгакова «Собачье сердце») Приемы комического и их роль в одном из произведений русской литературы XX века Шариков и шариковщина Визит Швондера к профессору Преображенскому. (Анализ эпизода из 6 главы повести Булгакова «Собачье сердце».) Библейкие мотивы в повести "Собачье сердце" Смысл двух превращений Шарика в повести Булгакова «Собачье сердце» Противоестественный эксперимент профессора Преображенского Фантастика антиутопия и сатира в повести «Собачье сердце» Собачье сердце, Образ антигероя и средства его создания в одном из произведений русской литературы XX века «Собачье сердце», Образ антигероя и средства его создания в одном из произведений русской литературы XX века. (М. А.Булгаков. «Собачье сердце».) «Собачье сердце», Жизнь с собачьим сердцем (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Советская Россия и "новый человек" глазами Михаила Булгакова (по повести "Собачье сердце") Почему Эксперимент профессора преображенского можно назвать неудачным? Черты революционной эпохи в повести Булгакова «Собачье сердце» Великий эксперимент "Разумное и нравственное всегда совпадают". Л.Н.Толстой. ("Собачье сердце") Живучесть «Шариковщины» как социального и морального явления «Швондер и есть самый главный дурак» (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Авторская позиция и приемы изображения героев в повести Михаила Булгакова "Собачье сердце" Центральный персонаж повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» Шариков герой повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» Жанровое своеобразие повести "Собачье сердце" Булгакова М.А. «Разруха не в клозетах, а в головах» «Собачье сердце», Булгаков и его роман «Собачье сердце» Особенности развития конфликта в одном из произведений русской литературы XX века Образ города в одном из произведений русской литературы XX века. Две работы по повести М.Булгакова «Собачье сердце» и «Роковые яйца» Трагедия русского народа в повести Михаила Булгакова "Собачье сердце" Сатира как средство осмеяния исковерканной действительности (По повести М. А. Булгакова «Собачье сердце») «Настоящий писатель - то же, что древний пророк: он видит яснее, чем обычные люди» (по повести Булгакова «Собачье сердце») Шариков - характеристика литературного героя Сатира в повести Булгакова «Собачье сердце» Тема опасности «революционного» преобразования природы Собачье сердце, Сатира (по повести «Собачье сердце») Собачье сердце, Шариков и шариковщина (по повести М. Булгакова «Собачье сердце») Творчество М. А. Булгакова Взаимоотношения Шарикова и Преображенского Сочинение повестям М. Булгакова «Собачье сердце» и «Роковые яйца» Роль автора в повести «Собачье сердце» «Клоп» Маяковского и «Собачье сердце» Булгакова в контексте времени Спор между доктором Борменталем и профессором Преображенским Рождественская история на Пречистенке (основные темы повести М. Булгакова «Собачье сердце»)Повесть Булгакова "Собачье сердце", имеющая подзаголовок "Чудовищная история", не публиковалась при жизни писателя. Впервые она была напечатана в 1968г. ("Студент". Лондон. №№ 9, 10; "Грани". Франкфурт. № 69). В СССР она была издана в журнале "Знамя" (№ 6) лишь в 1987 г. На рукописи стоит авторская дата: январь-март 1925 года. Предназначалась повесть для журнала "Недра", где ранее были опубликованы "Дьяволиада" и "Роковые яйца".
Фабула "Собачьего сердца", как и повести "Роковые яйца", восходит к произведению великого английского писателя-фантаста Герберта Уэллса (1866-1946) - к роману "Остров доктора Моро". В книге рассказывается о том, как профессор-маньяк в своей лаборатории на необитаемом острове занимается созданием необычных "гибридов", превращая людей в животных хирургическим путем.
Название "Собачье сердце" взято из трактирного куплета, помещенного в книге А. В. Лайферта "Балаганы" (1922):
На второе пирог -
Начинка из лягушачьих ног,
С луком, с перцем
Да с собачьим сердцем.
Название может быть соотнесено с прошлой жизнью Клима Чугункина, зарабатывавшего на жизнь игрой на балалайке в трактирах.
7 марта 1925 года автор впервые читал первую часть повести на литературном собрании "Никитинских субботников", а 21 марта - вторую часть. На собрании присутствовал М. Я. Шнейдер, который позже так писал о своих впечатлениях: "Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к происшедшему" (к Октябрьскому перевороту 1917 года). Присутствующий там же агент ОГПУ докладывал своему начальству несколько иначе: "Такие вещи, прочитанные в самом блестящем литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях Всероссийского Союза Поэтов. <...> Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах <...> и отрицает все его достижения. <...> Вторая и последняя часть повести Булгакова "Собачье сердце" вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. <...> Если и подобно грубо замаскированные (ибо все это "очеловечевание" - только подчеркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от книжного голода, а еще больше от бесплодных поисков оригинального, хлесткого сюжета, остается только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас".
Безусловно, подобные высказывания "компетентных" сотрудников не могли пройти бесследно, и повесть была запрещена.
Однако люди, искушенные в литературе, приняли повесть и хвалили ее. Викентий Вересаев в апреле 1925 года писал поэту Максимилиану Волошину: "Очень было мне приятно прочесть Ваш отзыв о М. Булгакове <...> юмористические его вещи - перлы, обещающие из него художника первого ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезали чудесную вещь "Собачье сердце", и он совсем падает духом". 7 мая 1926 года в рамках санкционированной ЦК кампании по борьбе со "сменовеховством" на квартире у Булгакова был произведен обыск и конфискована рукопись дневника писателя и два экземпляра машинописи "Собачьего сердца". Лишь спустя три с лишним года конфискованное при обыске было возвращено автору благодаря содействию Максима Горького.
"Собачье сердце" предполагалось инсценировать во МХАТе. 2 марта 1926 года Булгаков заключил с театром договор, который в связи с цензурным запретом на произведение был расторгнут 19 апреля 1927 года.
В "Собачьем сердце" есть характерные приметы времени с декабря 1924 года по март 1925-го. В эпилоге повести упоминается мартовский туман, от которого страдал головными болями вновь обретший свою собачью ипостась Шарик. Программа московских цирков, которую столь тщательно изучает Преображенский, проверяя нет ли там номеров с участием котов ("У Соломоновского... четыре каких-то...Юссемс и человек мертвой точки... У Никитина... слоны и предел человеческой ловкости"), точно соответствует программам начала 1925 года. Именно тогда состоялись гастроли воздушных гимнастов "Четыре Юссемс" и эквилибриста Этона, номер которого назывался "Человек на мертвой точке".
Повесть начинается с изображения Москвы, увиденной глазами Шарика, бродячего пса, никому не нужного, "знающего" жизнь далеко не с лучшей ее стороны. Картина города реалистична, даже натуралистична: шикарные рестораны, где "дежурное блюдо - грибы, соус пикан", и столовая "нормального питания служащих Центрального Совета Народного Хозяйства", в которой варят щи из "вонючей солонины". Здесь живут "товарищи", "господа", "пролетарии".
Все показывает неприглядную изнанку: кругом разруха, исказились в страшной гримасе улицы, дома, люди. Дома, словно люди, живут своей самостоятельной жизнью (калабуховский дом). Немалое значение в завязке повести имеет зловещий пейзаж: "Вьюга в подворотне ревет мне отходную", "ведьма сухая метель загремела воротами", "вьюга захлопала из ружья над головой".
Один из главных героев повести - профессор Преображенский - всемирно известный ученый, врач, умница, абсолютно уверенный в том, что "разруха не в клозетах, а в головах", размышляет о происходящем так: ведь стоял же калабуховский дом до революции, и никто не воровал калош, и лежали ковры в парадном, и лестница была чистой, в цветах, но пришли другие люди и "в апреле семнадцатого года в один прекрасный день, пропали все калоши <...> 3 палки, пальто и самовар у швейцара", и вот тут-то началась разруха.
Идея преобразования мира стара и благородна, ее поддерживали и развивали лучшие умы в истории, но это идея преобразования, а не разрушения. С первых же страниц повести читатель погружается в атмосферу разрушения, опустошения, в мир, где все строится по закону: "Кто был ничем, тот станет всем". Эти "никто" живут в калабуховском доме, именно благодаря им наступает "разруха". Они не занимаются делом, они - поют. В этом мире перестают действовать общечеловеческие нормы и законы поведения.
Фамилия Преображенский не случайна. Филипп Филиппович не просто врач, он "маг", "волшебник", "чародей", преобразователь, который пытается найти способ "улучшения человеческой породы". Но его эксперимент приводит к неожиданным результатам. Несчастный пес Шарик становится гражданином Шариковым. Начинается процесс воздействия словом, которое несет Швондер. По его мнению, Шариков "пролетарий", "труженик", чего никак не может понять профессор. "Да почему же вы труженик?" - изумляется он. А логика "пролетариев" такова: "Да уж известно - не нэпман". Шарикову невдомек, что все, что имеет профессор Преображенский, нажито собственным трудом, его не смущает, что он живет и кормится за счет профессора: ведь зачем работать, если можно отнять. Как известно, ленинский дозунг "Грабь награбленное!", в том числе и нажитое интеллектуальным трудом, был одним из самых популярных в дни революции. Благородная идея "равенства и братства" переродилась в примитивную уравниловку и откровенный грабеж. И Шариков и Швондер - люди искусственно выведенные, только разными путями. Операция по пересадке гипофиза в течение недели "очеловечила" собаку, "операция" по "очеловечиванию" Швондера длилась дольше, но результат в сущности один. Эти "люди" имеют лишь внешние человеческие признаки, недостаточные для того, чтобы определение "человек" было к ним приложимо. Миллионам швондеров внушили: чтобы стать "новым человеком", хозяином жизни, не нужно много трудиться и прилагать какие-либо особенные усилия, достаточно того, что ты "пролетарий" - а значит, имеешь право быть "хозяином жизни". Убеждение Шарикова в своем классовом превосходстве вызывает взрыв негодования у Преображенского и Борменталя: "Вы стоите на самой низшей ступени развития <...> вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как все поделить..."
С появлением Шарикова в квартире профессора начинается разруха, она принимает катастрофические размеры, и вместо того, чтобы заниматься делом, оперировать, Преображенский вынужден принимать Швондера, выслушивать угрозы, обороняться, писать бесчисленные бумаги, чтобы узаконить существование Полиграфа Полиграфовича. Нарушена жизнь всего дома, "народ целый день ломится", чтобы посмотреть "говорящую собачку". У людей нет другого дела, но ведь без своего дела нет и жизни. Эта мысль автора очень важна. Революционеры-болыпевики только тем и занимаются, что делают не свое дело: руководят, не умея руководить, разрушают то, что не ими создано, все переделывают, перестраивают. Эксперимент большевиков по созданию "нового" - центральная проблема повести. Профессор Преображенский не любит большевиков, но и он своими, хирургическими методами, хочет "улучшить человеческую породу". И вот вывод, сделанный профессором: Шариков - насилие над природой! "Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может спокойно его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого! <...> Мое открытие, черти б его съели, <...> стоит ровно один ломаный грош... <...> Теоретически это интересно. <...> Ну а практически что? Кто теперь перед вами? - Преображенский указал в сторону смотровой, где почивал Шариков". Что же могло выйти из Клима Чугункина, пьяницы с тремя судимостями, умершего в пивной от удара ножом в сердце? Ответ прост - Клим Чугункин. Страшно другое: "продвинутым" пролетарием, для которого уготован государственный пост, становится "помесь" преступника и собаки. А ведь Шариков далеко бы пошел, потому что такие, как он, удобны. Шариковы готовы подчиняться и подчинять. А власть пролетариата - основа пролетарской идеологии. Нельзя в одночасье изменить то, что складывалось веками. Крах подобных экспериментов неизбежен, потому что невозможно "очеловечить" то, что перестало быть человеком, потеряв духовную и моральную основу, на которой строятся отношения между обществом и личностью. Вот почему эксперимент с очеловечением собаки провалился так же, как и трагический коммунистический "эксперимент". Время показало, насколько прав был в своих прозрениях М. Булгаков.
“СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ”, повесть, имеющая подзаголовок “Чудовищная история”. При жизни Булгакова не публиковалась. Впервые: Студент, Лондон, 1968, №№ 9, 10; Грани, Франкфурт, 1968, № 69; Булгаков М. Собачье сердце. Лондон, Flegon Press, 1968. Впервые в СССР: Знамя, 1987, № 6. Авторская дата на машинописи С. с.: “январь – март 1925 года”. Повесть предназначалась для альманаха “Недра”, где ранее были опубликованы “Дьяволиада” и “Роковые яйца”. Редактор “Недр” Николай Семенович Ангарский (Клестов) (1873-1941) торопил Булгакова с созданием С. с., рассчитывая, что оно будет иметь не меньший успех среди читающей публики, чем “Роковые яйца”. 7 марта 1925 г. автор читал первую часть С. с. на литературном собрании “Никитинских субботников”, а 21 марта там же – вторую часть повести. Один из слушателей, М. Я. Шнейдер, следующим образом передал перед собравшимися свое впечатление от С. с.: “Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к происшедшему” (т. е. к Октябрьскому перевороту 1917 г.). На этих же чтениях присутствовал внимательный агент ОГПУ, который в донесениях от 9 и 24 марта оценил повесть совсем иначе: “Был на очередном литературном “субботнике” у Е. Ф. Никитиной (Газетный, 3, кв. 7, т. 2-14-16). Читал Булгаков свою новую повесть. Сюжет: профессор вынимает мозги и семенные железы у только что умершего и вкладывает их в собаку, в результате чего получается “очеловечение” последней. При этом вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах:
1). У профессора 7 комнат. Он живет в рабочем доме. Приходит к нему депутация от рабочих с просьбой отдать им 2 комнаты, т. к. дом переполнен, а у него одного 7 комнат. Он отвечает требованием дать ему еще и 8-ю. Затем подходит к телефону и по № 107 заявляет какому-то очень влиятельному совработнику “Виталию Власьевичу” (?) (в сохранившемся тексте первой редакции С. с. этот персонаж назван Виталием Александровичем (в последующих редакциях он превратился в Петра Александровича); вероятно, осведомитель со слуха неправильно записал отчество влиятельного покровителя. – Б. С.), что операции он ему делать не будет, “прекращает практику вообще и уезжает навсегда в Батум”, т. к. к нему пришли вооруженные револьверами рабочие (а этого на самом деле нет) и заставляют его спать на кухне, а операции делать в уборной. Виталий Власьевич успокаивает его, обещая дать “крепкую” бумажку, после чего его никто трогать не будет.
Профессор торжествует. Рабочая делегация остается с носом. “Купите тогда, товарищ, – говорит работница, – литературу в пользу бедных нашей фракции”. “Не куплю”, – отвечает профессор.
– Почему? Ведь недорого. Только 50 коп. У Вас, может быть, денег нет?
– Нет, деньги есть, а просто не хочу.
– Так значит Вы не любите пролетариат?
“Да, – сознается профессор, – я не люблю пролетариат”.
Все это слушается под сопровождение злорадного смеха никитинской аудитории. Кто-то не выдерживает и со злостью восклицает: “Утопия”.
2). “Разруха, – ворчит за бутылкой Сэн-Жульена тот же профессор. – Что это такое? Старуха, еле бредущая с клюкой? Ничего подобного. Никакой разрухи нет, не было, не будет и не бывает. Разруха – это сами люди. Я жил в этом доме на Пречистенке с 1902 по 1917 г. пятнадцать лет. На моей лестнице 12 квартир. Пациентов у меня бывает сами знаете сколько. И вот внизу на парадной стояла вешалка для пальто, калош и т.д. Так что же Вы думаете? За эти 15 л. не пропало ни разу ни одного пальто, ни одной тряпки. Так было до 24 февраля, а 24-го украли все: все шубы, моих 3 пальто, все трости, да еще и у швейцара самовар свистнули. Вот что. А вы говорите разруха”. Оглушительный хохот всей аудитории.
3). Собака, которую он приютил, разорвала ему чучело совы. Профессор пришел в неописуемую ярость. Прислуга советует ему хорошенько отлупить пса. Ярость профессора не унимается, но он гремит: “Нельзя. Нельзя никого бить. Это – террор, а вот чего достигли они своим террором. Нужно только учить”. И он свирепо, но не больно, тычет собаку мордой в разорванную сову.
4). “Лучшее средство для здоровья и нервов – не читать газеты, в особенности же “Правду”. Я наблюдал у себя в клинике 30 пациентов. Так что же вы думаете, не читавшие “Правды” выздоравливают быстрее читавших”, и т. д., и т. д. Примеров можно было бы привести еще великое множество, примеров тому, что Булгаков определенно ненавидит и презирает весь Совстрой, отрицает все его достижения.
Кроме того, книга пестрит порнографией, облеченной в деловой, якобы научный вид. Таким образом, эта книжка угодит и злорадному обывателю, и легкомысленной дамочке, и сладко пощекочет нервы просто развратному старичку. Есть верный, строгий и зоркий страж у Соввласти, это – Главлит, и если мое мнение не расходится с его, то эта книга света не увидит. Но разрешите отметить то обстоятельство, что эта книга (1-я ее часть) уже прочитана аудитории в 48 человек, из которых 90 процентов – писатели сами. Поэтому ее роль, ее главное дело уже сделано, даже в том случае, если она и не будет пропущена Главлитом: она уже заразила писательские умы слушателей и обострит их перья. А то, что она не будет напечатана (если “не будет”), это-то и будет роскошным им, этим писателям, уроком на будущее время, уроком, как не нужно писать для того, чтобы пропустила цензура, т. е. как опубликовать свои убеждения и пропаганду, но так, чтобы это увидело свет. (25 / III – 25 г. Булгаков будет читать 2-ю часть своей повести).
Мое личное мнение: такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях “Всероссийского Союза Поэтов””. О чтении Булгаковым второй части С. с. неизвестный осведомитель сообщил гораздо лаконичнее. То ли она произвела на него меньшее впечатление, то ли посчитал, что главное уже сказано в первом доносе:
“Вторая и последняя часть повести Булгакова “Собачье сердце” (о первой части я сообщил Вам двумя неделями ранее), дочитанная им на “Никитинском субботнике”, вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Содержание этой финальной части сводится приблизительно к следующему: Очеловеченная собака стала наглеть с каждым днем, все более и более. Стала развратной: делала гнусные предложения горничной профессора. Но центр авторского глумления и обвинения зиждется на другом: на ношении собакой кожаной куртки, на требовании жилой площади, на проявлении коммунистического образа мышления. Все это вывело профессора из себя, и он разом покончил с созданным им самим несчастием, а именно: превратил очеловеченную собаку в прежнего, обыкновенного пса.
Если и подобно грубо замаскированные (ибо все это “очеловечение” – только подчеркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от книжного голода, а еще больше от бесплодных поисков оригинального, хлесткого сюжета, остается только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас”. Такого рода сообщения наверняка насторожили инстанции, контролировавшие литературный процесс, и сделали неизбежным запрет С. с.
Люди, искушенные в литературе, повесть хвалили. Например, 8 апреля 1925 г. писатель Викентий Вересаев (Смидович) (1867-1945) писал поэту Максимилиану Волошину (Кириенко-Волошину) (1877-1932): “Очень мне приятно было прочесть Ваш отзыв о М. Булгакове... юмористические его вещи – перлы, обещающие из него художника первого ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезала чудесную вещь “Собачье сердце”, и он совсем падает духом”. 20 апреля 1925 г. Ангарский в письме Вересаеву сетует на то же самое – сатирические произведения Булгакова проводить “сквозь цензуру очень трудно. Я не уверен, что его новый рассказ “Собачье сердце” пройдет. Вообще с литературой плохо. Цензура не усваивает линию партии”. Старый большевик Ангарский здесь притворяется наивным. На самом деле в стране начиналось постепенное ужесточение цензуры по мере укрепления власти И. В. Сталина. Сыграла роль и реакция критики на предыдущую булгаковскую повесть “Роковые яйца”, рассматриваемую как антисоветский памфлет. 21 мая 1925 г. сотрудник “Недр” Б. Леонтьев послал Булгакову очень пессимистическое письмо: “Дорогой Михаил Афанасьевич, посылаю Вам “Записки на манжетах” и “Собачье сердце”. Делайте с ними, что хотите. Сарычев в Главлите заявил, что “Собачье сердце” чистить уже не стоит. “Вещь в целом недопустима” или что-то в этом роде”. Однако Н. С. Ангарский, которому С. с. очень нравилось, решил обратиться на самый верх – к члену Политбюро Льву Борисовичу Каменеву (Розенфельду) (1883-1936). Через Б. Леонтьева он просил Булгакова направить рукопись С. с. с цензурными исправлениями Каменеву, отдыхающему в Боржоми, с сопроводительным письмом, которое должно быть “авторское, слезное, с объяснением всех мытарств...” 11 сентября 1925 г. Леонтьев написал Булгакову о неутешительном исходе этой последней попытки добиться публикации С. с.: “Повесть Ваша “Собачье сердце” возвращена нам Л. Б. Каменевым. По просьбе Николая Семеновича он ее прочел и высказал свое мнение: “это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя””. Леонтьев и Ангарский упрекали Булгакова, что тот послал Каменеву неправленый экземпляр: “Конечно, нельзя придавать большого значения двум-трем наиболее острым страницам; они едва ли могли что-нибудь изменить в мнении такого человека, как Каменев. И все же, нам кажется. Ваше нежелание дать ранее исправленный текст сыграло здесь печальную роль”. Последующие события показали неосновательность подобных опасений: причины запрещения С. с. были куда фундаментальнее, чем несколько невыправленных или выправленных в соответствии с цензурными требованиями страниц. 7 мая 1926 г. в рамках санкционированной ЦК кампании по борьбе со “сменовеховством” (см.: “Под пятой”) в квартире Булгакова был произведен обыск и конфискована рукопись дневника писателя и два экземпляра машинописи С. с. Лишь три с лишним года спустя конфискованное при содействии Максима Горького (Алексея Максимовича Пешкова) (1868-1936) было возвращено автору.
Фабульно С. с., как и “Роковые яйца”, восходит к произведениям знаменитого английского писателя-фантаста Герберта Уэллса (1866-1946), на этот раз – к роману “Остров доктора Моро” (1896), где профессор-маньяк в своей лаборатории на необитаемом острове занимается созданием хирургическим путем необычных “гибридов” людей и животных. Роман Г. Уэллса был написан в связи с ростом движения противников вивисекции – операций над животными – и их убийством в научных целях. У Булгакова добрейший профессор Филипп Филиппович Преображенский проводит эксперимент по очеловечению милого пса Шарика и очень мало напоминает героя Уэллса. Однако эксперимент оканчивается провалом. Шарик воспринимает только худшие черты своего донора, пьяницы и хулигана пролетария Клима Чугункина. Вместо доброго пса возникает зловещий, тупой и агрессивный Полиграф Полиграфович Шариков, который, тем не менее, великолепно вписывается в социалистическую действительность и даже делает завидную карьеру: от существа неопределенного социального статуса до начальника подотдела очистки Москвы от бродячих животных. Вероятно, превратив своего героя в начальника подотдела Московского Коммунального Хозяйства, Булгаков недобрым словом поминал свою вынужденную службу во владикавказском подотделе искусств и московском Лито (литературном отделе Главполитпросвета). Шариков становится общественно опасен, науськиваемый председателем домкома Швондером против своего создателя – профессора Преображенского, пишет доносы на него, а в конце даже грозит револьвером. Профессору не остается ничего другого, как вернуть новоявленного монстра в первобытное собачье состояние. Если в “Роковых яйцах” был сделан неутешительный вывод насчет возможности реализации в России социалистической идеи при существующем уровне культуры и просвещения, то в С. с. пародируются попытки большевиков сотворить нового человека, призванного стать строителем коммунистического общества. В работе “На пиру богов”, вышедшей в Киеве 1918 г., философ, богослов и публицист С. Н. Булгаков заметил:
“Признаюсь вам, что товарищи кажутся мне иногда существами, вовсе лишенными духа и обладающими только низшими душевными способностями, особой разновидностью дарвиновских обезьян – Homo socialisticus”. Автор С. с. в образе Шарикова эту идею материализовал, учтя, вероятно, и сообщение писателя и литературоведа Виктора Борисовича Шкловского (1893-1984), прототипа Шполянского в “Белой гвардии”, приводившего в мемуарном “Сентиментальном путешествии” (1923) слухи, циркулировавшие в Киеве в начале 1919 г.: “Рассказывали, что англичане – рассказывали это люди не больные – что англичане уже высадили в Баку стада обезьян, обученных всем правилам военного строя. Рассказывали, что этих обезьян нельзя распропагандировать, что идут они в атаки без страха, что они победят большевиков”. Вероятно, эти слухи могли быть простым развитием в воображении образа “особой разновидности дарвиновских обезьян”. Булгаков же ранее использовал свидетельство В. Б. Шкловского, когда описал в “Роковых яйцах” поход гадов на красную Москву.
Автор С. с. предвидел, что Шариковы легко могут сжить со свету не только Преображенских, но и Швондеров. Сила Полиграфа Полиграфовича – в его девственности в отношении совести и культуры. Профессор Преображенский грустно пророчествует, что в будущем найдется кто-то, кто натравит Шарикова на Швондера, как сегодня председатель домкома натравливает его на Филиппа Филипповича. Писатель как бы предсказал кровавые чистки 30-х годов уже среди самих коммунистов, когда одни швондеры карали других, менее удачливых. Швондер в С. с. – мрачное, хотя и не лишенное комизма олицетворение низшего уровня тоталитарной власти – управдома, открывает большую галерею подобных героев в булгаковском творчестве, таких как Аллилуйя (Портупея) в “Зойкиной квартире”, Бунша в “Блаженстве” и “Иване Васильевиче”, Никанор Иванович Босой в “Мастере и Маргарите”.
Операцию над Шариком профессор со священнической фамилией Преображенский делает во второй половине дня 23 декабря, а очеловечивание пса завершается в ночь на 7 января, поскольку последнее упоминание о его собачьем облике в дневнике наблюдений, который ведет ассистент Борменталь, датировано 6 января. Таким образом, весь процесс превращения собаки в человека охватывает период с 24 декабря до 6 января, от католического до православного Сочельника. Происходит Преображение, только не Господне. Новый человек Шариков появляется на свет в ночь с 6-го на 7-е января – в православное Рождество. Но Полиграф Полиграфович – воплощение не Христа, а дьявола, взявший себе имя в честь вымышленного “святого” в новых советских “святцах”, предписывающих праздновать День полиграфиста. Шариков – в какой-то мере жертва полиграфической продукции – книг с изложением марксистских догм, которые дал ему читать Швондер. Оттуда “новый человек” вынес только тезис о примитивной уравниловке – “взять все да и поделить”. При последней его ссоре с Преображенским и Борменталем всячески подчеркивается связь Шарикова с потусторонними силами: “Какой-то нечистый дух вселился в Полиграфа Полиграфовича, очевидно, гибель уже караулила его и рок стоял у него за плечами. Он сам бросился в объятья неизбежного и гавкнул злобно и отрывисто:
– Да что такое в самом деле? Что я, управы, что ли, не найду на вас? Я на шестнадцати аршинах здесь сижу и буду сидеть!
– Убирайтесь из квартиры, – задушевно шепнул Филипп Филиппович.
Шариков сам пригласил свою смерть. Он поднял левую руку и показал Филиппу Филипповичу обкусанный с нестерпимым кошачьим запахом шиш. А затем правой рукой по адресу опасного Борменталя из кармана вынул револьвер”. Шиш – это стоящие дыбом “волосы” на голове у черта. Такие же волосы у Шарикова: “жесткие, как бы кустами на выкорчеванном поле”. Вооруженный револьвером Полиграф Полиграфович – это своеобразная иллюстрация знаменитого изречения итальянского мыслителя Никколо Макиавелли (1469-1527): “Все вооруженные пророки победили, а безоружные погибли”. Здесь Шариков – пародия на В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и других большевиков, которые военной силой обеспечили торжество своего учения в России. Кстати, три тома посмертной биографии Троцкого, написанной его последователем Исааком Дойчером (1906-1967), так и назывались: “Вооруженный пророк”, “Разоруженный пророк”, “Изгнанный пророк”(1954-1963). Булгаковский герой – пророк не Бога, а дьявола. Однако только в фантастической действительности С. с. его удается обезоружить и путем сложной хирургической операции привести в первичный вид – доброго и милого пса Шарика, который ненавидит только котов и дворников. В реальности большевиков никто разоружить не смог.
Прототипом профессора Филиппа Филипповича Преображенского, равно как и одним из прототипов профессора Персикова в “Роковых яйцах”, послужил дядя Булгакова, брат матери Николай Михайлович Покровский (1868-1941), врач-гинеколог. Его квартира по адресу Пречистенка, 24 (или Чистый переулок, 1) в деталях совпадает с описанием квартиры Преображенского в С. с. Интересно, что в адресе прототипа названия улиц связаны с христианской традицией, а его фамилия (в честь праздника Покрова) соответствуют фамилии персонажа, связанной с праздником Преображения Господня. Сохранилось колоритное описание Н. М. Покровского в воспоминаниях первой жены Булгакова Т. Н. Лаппа: “...Я как начала читать (С. с. – Б. С.) – сразу догадалась, что это он. Такой же сердитый, напевал всегда что-то, ноздри раздувались, усы такие же пышные были. Вообще, он симпатичный был. Он тогда на Михаила очень обиделся за это. Собака у него была одно время, доберман-пинчер”. Мемуаристка также отметила, что “Николай Михайлович долго не женился, но очень любил ухаживать за женщинами”. Возможно, это обстоятельство побудило Булгакова заставить в С. с. холостяка Преображенского заниматься операциями по омоложению жаждущих любовных похождений стареющих дам и кавалеров. Н. М. Покровского вспоминает и вторая жена Булгакова Л. Е. Белозерская: “Он отличался вспыльчивым и непокладистым характером, что дало повод пошутить одной из племянниц: “На дядю Колю не угодишь, он говорит: не смей рожать и не смей делать аборт””. Покровский пользовал всех многочисленных родственников, в том числе делал аборт Т. Н. Лаппа в конце 1916 или начале 1917 г., когда Булгаковы жили в селе Никольское в Смоленской губернии.
В ранних редакциях С. с. среди пациентов Преображенского угадывались вполне конкретные лица. Так, упоминаемый пожилой дамой ее неистовый любовник Мориц – это хороший знакомый Булгакова В. Э. Мориц (1890-1972), искусствовед, работавший в Государственной Академии Художественных Наук (ГАХН) и пользовавшийся большим успехом у дам. В частности, первая жена булгаковского друга Н. Н. Лямина Александра Сергеевна Лямина (урожденная Прохорова), дочь известного купца, ушла от мужа к Морицу. В 1930 г. В. Э. Мориц был арестован по обвинению в создании вместе с хорошо знакомым Булгакову философом Г. Г. Шпетом (1879-1937) в ГАХН “крепкой цитадели идеализма”, сослан в Котлас, а после возвращения из ссылки благополучно преподавал мастерство актера в Театральном училище им. М. С. Щепкина. В позднейшей редакции фамилия Мориц заменена на Альфонс. Эпизод же с “известным общественным деятелем”, воспылавшим страстью к четырнадцатилетней девочке, в первой редакции был снабжен такими прозрачными подробностями, что по-настоящему испугал Н. С. Ангарского: “... Взволнованный голос тявкнул над головой:
– Я известный общественный деятель, профессор! Что же теперь делать?
– Господа! – возмущенно кричал Филипп Филиппович, – нельзя же так! Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?
– Четырнадцать, профессор... Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить командировку в Лондон.
– Да ведь я же не юрист, голубчик... Ну, подождите два года и женитесь на ней.
– Женат я, профессор!
– Ах, господа, господа!..” Н. С. Ангарский фразу насчет командировки в Лондон зачеркнул красным, а весь эпизод отметил синим карандашом, дважды расписавшись на полях. В результате в последующей редакции “известный общественный деятель” был заменен на “Я слишком известен в Москве...”, а командировка в Лондон превратилась в просто “заграничную командировку”. Дело в том, что слова об общественном деятеле и Лондоне делали прототип легко опознаваемым. До весны 1925 г. из видных деятелей Коммунистической партии в британскую столицу ездили только двое. Первый – Леонид Борисович Красин (1870-1926), с 1920 г. – нарком внешней торговли и одновременно полпред и торгпред в Англии, с 1924 г. ставший полпредом во Франции. Второй – Христиан Георгиевич Раковский (1873-1941), бывший глава Совнаркома Украины, сменивший Красина на посту полпреда в Лондоне в начале 1924 г. Действие С. с. происходит зимой 1924-1925 гг., когда полпредом в Англии был Раковский, который, вероятно, и послужил прототипом развратника в С. с. В дневниковой записи в ночь на 21 декабря 1924 г. в связи с охлаждением англо-советских отношений после обнародования письма Г. Е. Зиновьева (Радомышельского-Апфельбаума) (1883-1936), тогдашнего главы Коминтерна, Булгаков упомянул и Раковского: “Знаменитое письмо Зиновьева, содержащее в себе недвусмысленные призывы к возмущению рабочих и войск в Англии, – не только министерством иностранных дел, но и всей Англией, по-видимому, безоговорочно признано подлинным. С Англией покончено.
Тупые и медленные англичане, хоть и с опозданием, но все же начинают соображать о том, что в Москве, Раковском и курьерах, приезжающих с запечатанными пакетами, таится некая, весьма грозная опасность разложения Британии”.
По всей видимости, амурные утехи Раковского порождали в Москве слухи, и в образе пожилого развратника – любителя несовершеннолетних, восходящего к конкретному прототипу, Булгаков стремился продемонстрировать моральное разложение того, кто призван был работать на разложение “старой доброй Англии”. Устами Филиппа Филипповича автор выражал удивление невероятному сластолюбию большевистских вождей. Любовные похождения многих из них, в частности, “всесоюзного старосты” М. И. Калинина (1875-1946) и секретаря ЦИКа. С. Енукидзе (1877-1937), не были тайной для московской интеллигенции в 20-е годы.
В ранней редакции С. с. более крамольно читалось и заявление профессора Преображенского о том, что калоши из прихожей “исчезли в апреле 1917 г.”, – намек на возвращение в Россию В. И. Ленина и его “Апрельские тезисы”, как первопричину всех бед, случившихся в России. В следующей редакции апрель был заменен по цензурным соображениям на март 1917 г. и источником всех бедствий как бы стала Февральская революция, хотя к завоеваниям этой революции Булгаков, кажется, относился положительно: в пьесе “Сыновья муллы” она показана как благо. Вероятно, деятельность большевиков автор С. с. считал направленной на ликвидацию демократических завоеваний Февраля.
Знаменитый монолог Филиппа Филипповича о разрухе: “Это – мираж, дым, фикция!.. Что такое это ваша “разруха”? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом? Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах”, – имеет один вполне конкретный источник. В начале 20-х годов в московской Мастерской коммунистической драматургии была поставлена одноактная пьеса Валерия Язвицкого (1883-1957) “Кто виноват?” (“Разруха”), где главным действующим лицом была древняя скрюченная старуха в лохмотьях по имени Разруха, мешающая жить семье пролетария. Советская пропаганда действительно делала из разрухи какую-то мифическую неуловимую злодейку, стремясь скрыть, что первопричина – в политике большевиков, в военном коммунизме, а также в том, что люди отвыкли честно и качественно работать и не имеют стимулов к труду. Единственным лекарством против разрухи Преображенский (и с ним Булгаков) признает обеспечение порядка, когда каждый может заниматься своим делом: “Городовой! Это и только это! И совершенно неважно – будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан. Я вам скажу... что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирите этих певцов! Лишь только они прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему!”. Любителей хорового пения в рабочее время Булгаков наказал в романе “Мастер и Маргарита”, где служащих Зрелищной комиссии заставляет безостановочно петь бывший регент Коровьев-Фагот. Милиционер как символ порядка возникает в фельетоне “Столица в блокноте” (1922-1923). Миф же разрухи оказывается соотносим с мифом С. В. Петлюры в “Белой гвардии”, где бывшего бухгалтера Булгаков корит за то, что тот в конечном счете занялся не своим делом – стал “головным атаманом” эфемерного, по мнению писателя, Украинского государства. В романе монолог Алексея Турбина, где он призывает к борьбе с большевиками во имя восстановления порядка, соотносим с монологом Преображенского и вызывает сходную с ним реакцию. Брат Николка замечает, что “Алексей незаменимый на митинге человек, оратор”. Шарик же думает о вошедшем в ораторский азарт Филиппе Филипповиче: “Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать...”
Само название “Собачье сердце” взято из трактирного куплета, помещенного в книге А. В. Лейферта “Балаганы” (1922):
“...На второе пирог – / Начинка из лягушачьих ног, /С луком, перцем / Да с собачьим сердцем”. Такое название может быть соотнесено с прошлой жизнью Клима Чугункина, зарабатывавшего на жизнь игрой на балалайке в трактирах (по иронии судьбы, этим же зарабатывал себе на жизнь в эмиграции брат автора С. с. И. А. Булгаков).
С. с. предполагалось инсценировать во МХАТе. 2 марта 1926 г. Булгаков заключил с театром соответствующий договор, который, в связи с цензурным запретом С. с., был расторгнут 19 апреля 1927 г.
В С. с. есть конкретные приметы времени действия – с декабря 1924 г. по март 1925 г. В эпилоге повести говорится о мартовском тумане, от которого страдал головными болями вновь обретший свою собачью ипостась Шарик, а программа московских цирков, которую изучает Преображенский на предмет наличия в них противопоказанных Шарику номеров с котами (“У Соломоновского... четыре каких-то... юссемс и человек мертвой точки... У Никитина... слоны и предел человеческой ловкости”) точно соответствует реальным обстоятельствам начала 1925 г. Именно тогда в 1-м Госцирке на Цветном бульваре, 13 (б. А. Саламонского) и 2-м Госцирке на Б. Садовой, 18 (б. А. Никитина) гастролировали воздушные гимнасты “Четыре Юссемс” и эквилибрист Этон, номер которого назывался “Человек на мертвой точке”. Отметим, что точная временная приуроченность характерна не только для С. с., но и для других булгаковских произведений – повести “Роковые яйца”, пьесы “Блаженство”, романа “Мастер и Маргарита”.
По некоторым данным, еще при жизни Булгакова С. с. распространялось в самиздате. Анонимная корреспондентка в письме 9 марта 1936 г., когда после публикации критической статьи в “Правде” стало неизбежным снятие со сцены “Кабалы святош”, ободряя Булгакова, сообщала ему, что многое, “что пишется Вами, а м. б. и приписывается, переписывается и передается, так, например, вариант окончания повести “Роковые яйца” и повесть “Собачье сердце””. Также и известный литературовед Разумник Васильевич Иванов-Разумник (Иванов) (1878-1946) в книге мемуарных очерков “Писательские судьбы” (1951) отмечал:
“Спохватившись слишком поздно, цензура решила впредь не пропускать ни единой печатной строчки этого “неуместного сатирика” (так выразился о М. Булгакове некий тип, на цензурной заставе команду имеющий). С тех пор рассказы и повести его запрещались (читал я в рукописи очень остроумную его повесть “Шарик”)...” Здесь под “Шариком” явно имеется в виду С. с.
Повесть Булгакова «Собачье сердце», имеющая подзаголовок «Чудовищная история», не публиковалась при жизни писателя. Впервые она была напечатана в 1968г. («Студент». Лондон. NN 9, 10; «Грани». Франкфурт. N 69). В СССР она была издана в журнале «Знамя» (N 6) лишь в 1987 г. На рукописи стоит авторская дата: январь-март 1925 года. Предназначалась повесть для журнала «Недра», где ранее были опубликованы «Дьяволиада» и «Роковые яйца».
Фабула «Собачьего сердца», как и повести «Роковые яйца», восходит к произведению великого английского писателя-фантаста Герберта Уэллса (1866-1946) - к роману «Остров доктора Моро». В книге рассказывается о том, как профессор-маньяк в своей лаборатории на необитаемом острове занимается созданием необычных «гибридов», превращая людей в животных хирургическим путем.
Название «Собачье сердце» взято из трактирного куплета, помещенного в книге А. В. Лайферта «Балаганы» (1922):
На второе пирог -
Начинка из лягушачьих ног,
С луком, с перцем
Да с собачьим сердцем.
Название может быть соотнесено с прошлой жизнью Клима Чугункина, зарабатывавшего на жизнь игрой на балалайке в трактирах.
7 марта 1925 года автор впервые читал первую часть повести на литературном собрании «Никитинских субботников», а 21 марта - вторую часть. На собрании присутствовал М. Я. Шнейдер, который позже так писал о своих впечатлениях: «Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к происшедшему» (к Октябрьскому перевороту 1917 года). Присутствующий там же агент ОГПУ докладывал своему начальству несколько иначе: «Такие вещи, прочитанные в самом блестящем литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях Всероссийского Союза Поэтов. Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах и отрицает все его достижения. Вторая и последняя часть повести Булгакова «Собачье сердце» вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Если и подобно грубо замаскированные (ибо все это «очеловечевание» - только подчеркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от книжного голода, а еще больше от бесплодных поисков оригинального, хлесткого сюжета, остается только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас».
Безусловно, подобные высказывания «компетентных» сотрудников не могли пройти бесследно, и повесть была запрещена.
Однако люди, искушенные в литературе, приняли повесть и хвалили ее. Викентий Вересаев в апреле 1925 года писал поэту Максимилиану Волошину: «Очень было мне приятно прочесть Ваш отзыв о М. Булгакове юмористические его вещи - перлы, обещающие из него художника первого ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезали чудесную вещь «Собачье сердце», и он совсем падает духом». 7 мая 1926 года в рамках санкционированной ЦК кампании по борьбе со «сменовеховством» на квартире у Булгакова был произведен обыск и конфискована рукопись дневника писателя и два экземпляра машинописи «Собачьего сердца».
- Новое!
В повести «Собачье сердце» М. А. Булгаков поднимает ряд острых нравственных вопросов, во все времена тревоживших русских писателей: тему преступления и наказания, добра и зла, личной ответственности человека и за свои деяния, и за судьбы мира. Главным...
- Новое!
Повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце» можно назвать пророческой. В ней автор, задолго до отказа нашего общества от идей революции 1917 года, показал тяжелейшие последствия вмешательства человека в естественный ход развития, будь то природа или общество....
ШАРИКОВ - герой повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» (1925). В основе этой, по словам писателя, «чудовищной истории» сюжетный мотив, восходящий к романтикам («Франкенштейн» М.Шелли), представленный позднее у Г.Уэллса («Остров доктора Моро»), у русских...
Сатирические произведения, высмеивающие недостатки общества были распространённым жанром в 20е годы 20го века, одна из них «Собачье сердце». Это произведение напечатали только в 80е годы, спустя много лет после смерти автора, т.к. оно является сатирическим...
Повесть «Собачье сердце» имеющая подзаголовок «Чудовищная история»; являясь во многом вершиной советской (или антисоветской) социальной сатиры, ни разу не публиковалась при жизни писателя. Впервые в СССР опубликовалась в 1987г. За 19 лет до этого имела публикации в Лондоне и Франкфурте.
Повесть была написана в январе-марте 1925 года, рукопись принята в альманахе «Недра», но откладывалась от книжки к книжке, и, ожидая издания, Булгаков даже заключил с Художественным театром договор на инсценирование «Собачьего сердца». Однако постепенно менявшаяся литературно-общественная ситуация, нетерпимая агрессивность РАППа и его критиков, нападки на Булгакова, усилившиеся после премьеры в октябре 1926 года «Дней Турбиных», закрыли дорогу повести в печать. В начале 1927 года и МХАТ разорвал с Булгаковым договор на инсценировку повести. На долгие годы «Собачье сердце» осталось лежать в архиве писателя. 7 марта 1925г. автор читал первую часть «Собачьего сердца» на литературном собрании «Никитинских субботников», а 21 марта там же- вторую часть повести. Один из слушателей, М.Я.Шнайдер, следующим образом передал перед собравшимися своё впечатление от «Собачьего сердца»: «Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к произошедшему» (т.е. к Октябрьскому перевороту 1917 г.) Один из посетителей премьеры повести сообщил: «Моё личное мнение: такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском кружке, намного опаснее бесполезно-вредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях «Всероссийского союза поэтов».
Люди, искушённые в литературе, повесть хвалили. Например, 8 апреля 1925г. писатель Викентий Вересаев писал поэту Максимильяну Волошину: «Очень мне приятно было прочесть ваш отзыв о М.Булгакове…юмористические его вещи-перлы, обещающие из него художника 1-го ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезала чудесную вещь «Собачье сердце», и он совсем падает духом». Критики, в том числе В. Шкловский, оказавшийся для Булгакова плохим пророком, указывали в своё время на зависимость писателя от традиций фантастики Уэллса с его «Пищей богов». С большим основанием, пожалуй, можно было бы припомнить близкие этому жанру отечественные опыты- Ал. Толстого в «Аэлите» или Е. Замятина в романе «Мы». Но ещё вернее иметь в виду зависимость Булгакова от классической традиции, которой он следовал, разумеется, не как персту указующему, а как путеводной звезде. Назвать надо прежде всего мрачно-весёлую фантастику Гоголя и сатиру Салтыкова-Щедрина.
«Мёртвые души» Булгаков прочел в девятилетнем возрасте и всю последующую жизнь не мог освободиться от магии слова этого великого художника. Не случайно в одном из его рассказов 20-х годов по нэповской Москве разгуливает тень Павла Ивановича Чичикова. Что же касается Щедрина, то в писательской анкете, посвящённой памяти автора «Истории одного города», Булгаков заявил: «Влияние Салтыков оказал на меня чрезвычайное, и, будучи в юном возрасте, я решил, что относиться к окружающему надлежит с иронией… Когда я стал взрослым, мне открылась ужасная истина. Атаманы-молодцы, беспутные клемантинки, рукосуи и лапотники, майор Прыщ и белый прохвост Угрюм-Бурчеев пережили Салтыкова-Щедрина». Сатирический метод Щедрина, но без его желчи, как и фантастику Гоголя, но лишенную мрачной рефлексии, Булгаков по-своему переосмыслил в своей реалистической прозе, в самобытном жанре сатирической утопии.
Третья повесть Булгакова о Москве. «Собачье сердце» не публиковалось на родине писателя до 1987 года, а в 1976 году М.О.Чудакова в материалах к булгаковской биографии не смогла по цензурным соображениям даже упомянуть её название, ограничившись пересказом фабулы. Сейчас же эта повесть, позднее всего дошедшая до русскоязычного писателя, стала «настольной» книгой целого поколения. Почему же у повести оказалась столь трудная судьба? Она была написана вслед за «Роковыми яйцами» в 1925 году. Редактор альманаха «Недра» Н.С.Ангорский надеялся провести повесть в печать, обратившись, в частности, за помощью к одному из видных руководителей партии и правительства Л.Б.Каменёву. Однако последний так отозвался о «Собачьем сердце»: «Это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя!» Этот отзыв вместе с позицией цензуры более чем на шесть десятилетий сделал невозможным публикацию повести в СССР. Читатели чуть было не потеряли повесть навсегда, когда во время обысков в квартире Булгакова единственный экземпляр рукописи изъяли и автор в течение нескольких месяцев не мог добиться ее возвращения. Только благодаря просьбам М Горького повесть вернулась к Булгакову.
Фабула «Собачьего сердца» заимствована до некоторой степени у того же Уэллса из романа «Остров доктора Моро» и связана с идеей очеловечивания животных. Булгаков безусловно находился под влиянием английского писателя, но только на уровне некоторой общности сюжетов. Идейное содержание повестей Булгакова совершенно самостоятельно и порой глубже уэллсовских.
«Собачье сердце» - одно из немногих литературных произведений, получивших столь громкую мгновенную славу. Причиною тому, конечно же, и её блистательные литературные достоинства, но и уникальность её появления в печати - через 62 года после создания.
Конечно, повесть знали, так же как и «Котлован», «Чевенгур» А.Платонова, как знали многие другие запретные произведения литературы. И всё-таки нелегальное существование книги - и пример с «Собачьим сердцем» это доказывает - не может быть и в половину полноценным. Лишь получив права гражданства, отделившись от хранимого в архиве оригинала, пустившись в независимое плавание по времени и читателям, произведение может быть раскрыто так, как оно того заслуживает.
.«Роковые яйца» были первой вещью Булгакова, которая вызвала поистине бурную реакцию критики, и Рапповской в особенности. Теперь она уже знала, что с этого опасного писателя нельзя спускать глаз. И каждое новое его произведение встречалось дружным хором яростных, обличающих и кипящих злобой голосов.
Можно себе представить, какие поднялись бы в РАППе вопли, если бы тогда же вышла в свет повесть Булгакова, написанная вскоре после «Роковых яиц» - «Собачье сердце».
Булгаков-сатирик был неугоден власти: слишком острой и точной была сатира, да к тому же Булгаков и не скрывал неприязни к новым «хозяевам жизни». Как следствие - запрещение ставиться в театре, публиковаться, «дышать». При жизни его упрекали в отсутствии мировоззрения, именовали «новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы.». Не прекращены нападки на Булгакова и по сей день. В частности, его «Мастера и Маргариту» обвиняют в богохульстве: «распутное увлечение нечистой силой» (А.И.Солженицын), «богохульный роман» (Н.Боков).
Когда в 1925 году была опубликована повесть Булгакова «Роковые яйца», уже не первая сатирическая вещь писателя, один из критиков то ли с удивлением, то ли с иронией заметил: «Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи…». Теперь, пожалуй, уже никто не будет отрицать, что Булгаков стал сатириком нашей эпохи. Да ещё самым выдающимся. И это при всём том, что он вовсе не хотел им стать. Сделала его сатириком сама эпоха. По природе своего дарования он был лириком. Всё, что он написал, прошло через его сердце. Каждый созданный им образ несёт в себе его любовь или ненависть, восхищение или горечь, нежность или сожаление. Когда читаешь книги Булгакова, неизбежно заражаешься этими его чувствами. Сатирой он только «огрызался» на всё то недоброе, что рождалось и множилось на его глазах, от чего ему не однажды приходилось отбиваться самому и что грозило тяжёлыми бедами народу и стране. Ему отвратительны были бюрократические формы управления людьми и жизнью общества в целом, а бюрократизм пускал всё более глубокие корни во всех сферах общественного бытия. Он не выносил насилия ни над ним самим, ни над другими людьми. А оно-то со времён военного коммунизма применялось всё шире. Он видел главную беду своей «отсталой страны» в бескультурье и невежестве, а то и другое, с уничтожением интеллигенции, несмотря на «культурную революцию», и ликвидацию неграмотности, не убывало, а, напротив, проникало в государственный аппарат, и в те слои общества, которые по всем статьям должны были составлять его интеллектуальную среду. И он бросался в бой на защиту того «разумного, доброго, вечного», что сеяли в своё время лучшие умы и души русской интеллигенции и что отбрасывалось и затаптывалось теперь во имя так называемых классовых интересов пролетариата.
Был для Булгакова в этих боях свой творческий интерес. Они разжигали его фантазию, острили перо. И даже то, что на тонкую шпагу его сатиры критика отвечала дубиной, той самой, рапповской, которая глушила в литературе всё истинно талантливое, не лишало его ни юмора, ни отваги. Но никогда не вступал он в такие из чистого азарта, как это нередко случалось с сатириками и юмористами. Им неизменно руководили тревога и боль за то доброе и вечное, что терялось людьми и страной на пути, по которому шли они отнюдь не по своей воле.
Потому-то на десятом году его творчества, в условиях расцветавшей сталинщины, произведения его были запрещены. Но по той же причине, когда через шесть десятков лет он был возвращён читателям, выяснилось, что произведения эти не только не устарели, но оказались злободневней многих и многих современных чтений, написанных на самую что ни на есть злобу дня.
Творческий мир Булгакова фантастически богат, разнообразен, полон всякого рода неожиданностей и для читателя и для исследователей. Ни один из его романов, ни одна из повестей или пьес не укладывается в привычные нам схемы. Воспринимаются они и толкуются разными людьми по-разному. У каждого внимательного читателя свой Булгаков.
Сюжеты двух московских повестей перекликаются. Есть в «Собачьем сердце» и своя из области фантастики закваска. Но то, что волнует и тревожит писателя, он раскрывает здесь не в иносказательной форме, а, что называется, открытым текстом. Поэтому мы с уверенностью можем говорить, что «Собачье сердце» - произведение в духе классического трагического реализма.